Страница 58 из 101
Князья подавленно молчали.
- А сюда, на Сить, ты тоже как лазутчик явился? - В голосе Юрия Всеволодовича угадывалась опасная угроза, но Бий-Кем не дрогнул, только ворохнулся на скамье, уселся поудобнее и сказал с улыбкой:
- Дозволь одежду снять, мед горячий в пот кидает. - Он сбросил собачий малахай о головы, распахнул долгополую собачью же шубу шерстью наружу.
- Я тебя о чем спрашиваю?
- Счас, счас!.. Как пришли к реке Воронежу отряды Су- будая, я влился в десятку воинов, у нас ведь воины строятся в десятки, а из них сотни, из сотен - тысячи. Не понравилось мне в десятке - одни там татары да уйгуры, я в другую перешел. Забыл я, что этого ни в коем случае делать нельзя, тяжкое наказание за это последует: кто допустил Цереход, того заковывают в оковы, а кто перешел, тому казнь, сердце вырывают.
- А ты сбежал? Да? - мнимо участливо спросил Василько.
- Нет. Мии-баши как узнал, что я толковин и лазутчик, велел меня не трогать. А тут бой под Коломной - страшный бой, такого монголам еще не приходилось вести. Ставка Кулькана, сына Чингисхана, была, как положено, позади войска, в безопасности, но ваши урусы прорвали ряды, очутились сзади и умертвили Кулькана - неслыханный позор! Неслыханно и невиданно, чтобы погиб чингисид! Такое началось в войске смятение, что один татарин в моей десятке бросил копье и помчался к реке, чтобы обмыть рану. Тысяцкого, который выручил меня, сразили стрелой в горло, мне не на кого было уж рассчитывать... - Бий-Кем посмотрел на Василько, доверяет ли ему молодой русский князь. - Вот тут-то я и решил бежать.
- Да зачем же? Ведь вы же взяли Коломну, победили? - не понял Василько.
- Э-э, князь, это по-вашему так... Не знаешь ты монгольских порядков. За проступок одного воина у нас рассчитывается своими жизнями весь десяток, за вину десятка - вся сотня. Трусость в бою, бегство - нет тяжелее преступления. А воину вырывают сердце даже за то одно лишь, что он растерялся, или вовремя не выручил соседа, или опоздал в строй из-за того, может, что заболел или ему приспичило - никто не станет разбираться, смерть на месте!
- Что же это так зверски-то? - удивился Василько.
- А как же иначе можно покорить всю вселенную?
Мед делает человека разговорчивым, и казалось, монгол предельно откровенен. Юрий Всеволодович вспоминал предостережения Глеба Рязанского и не мог решить для себя, как относиться к услышанному от монгола.
- А ты не врешь ли все? Не хочешь ли одурачить меня?
- Князь! - поднявшись со скамьи и преданно глядя в глаза Юрия Всеволодовича, начал Бий-Кем. - Если я замыслил против тебя плохое, пусть никогда не родится у меня сыновей, пусть родятся одни только девки.
- Значит, говоришь, до весны Батыга сюда не сунется?
- Бурундай...
- Это все одно. Значит, до весны?
- Пусть споткнется и упадет на полном скаку мой конь!
- Ну что же, может, поверю тебе, а может, погожу, - промолвил Юрий Всеволодович, словно бы для одного себя лишь, и велел мечникам увести пленника.
- Да, посмотрим ужо, - согласился Василько. И оба они представить себе не могли, как недолго им оставалось годить и смотреть.
Ночь была совсем уж близка, но небо стало светлее, на нем появились грязно-серые разрывы, а небоземная овидь на закатной стороне пробивалась едва приметным розоватым свечением. Стали угадываться и ближние деревья. Они стояли тихо-тихо, не шелохнувшись, словно помертвевшие.
Раздражавшее шуршание льдистых снежинок в дымовом отверстии шатра прекратилось. И многодневное утомление мыслей утихло. Печаль души и смущение ее сменило спокойствие обреченности, пустота отчаяния. Зачем снова и снова обманывать себя надеждами, притворяться, что веришь в ожидаемую подмогу, в чудо, во внезапное, необъяснимое исчезновение татар? Сам Христос молился, боясь: если только можно, Отче, пронеси чашу сию мимо Меня; и не миновало Его, но страданием Его и мукою крестной спасение человеков началось. Что же, и мы во спасение отчины своея примем меру назначенную.
То, что ни один из сыновей за месяц и знака не подал, уже предзнаменование. Они или в осаде, или в плену, или мертвы уже. Ушли, оставив победить отцу.
- Сыновья твои в изножье твоем упокоятся, - произнес чей-то такой знакомый, но неузнаваемый голос.
- Кто здесь? - воскликнул Юрий Всеволодович, вглядываясь в полутьму шатра, слабо освещенного походным масленым светильником.
В углу проступило худое лицо с густой бородой и выпуклым лбом. Глаза глядели пристально и печально.
- Шурин, что ль? - со страхом вопросил князь Юрий. - Ты как здесь? Иль на подмогу пришел? Немыслимо... Что я? Разве ты не в Чернигове? А говорили, ты к уграм бежал? Как же тут очутился? Как нашел нас?
Князь Михаил помедлил:
- Сказать что-то хочу...
- Скорее же! В тоске я и нетерпении.
- Ярослав не придет. Но наказан будет.
- Нам погибнуть, ему - жить. Этим наказан?
- Сына убьют.
- Александра? Который женится сейчас?
- Другого. В Твери.
- Тлен дыхает по всей земле нашей.
- Так.
- Но откуда знаешь про Ярослава и детей моих? Что это значит: в изножье упокоятся? Почему так?
- Там уснут, - таинственно пообещал черниговский князь.
- Дивлюсь я видеть тебя. Как.тебя стража пропустила? Я и не слыхал ничего. Али спят псы бесстыдные?
- Да о чем ты? - отвечал Михаил как-то невнятно и неохотно. - Можно ли не впустить брата жены твоей? Пришел, и все. Видеть тебя надобность. Важное нечто молвить хочу.
- Что же? Реки быстрее? Страшно мне отчего-то.
- Слушай! - в ухо сказал Михаил. - Се тайна. Ты что попросишь - получишь. Я получу, что захочу.
- Не понял я, - шепотом же ответил Юрий Всеволодович. - Чего я попрошу? Откуда ведомо?
- Зна-аю, - протянул Михаил из уст в уста. Дыхание его шевелило бороду Юрия Всеволодовича. - И я то же получу. Одинаково у нас будет.
- Что будет? Ты прорицаешь, что ли?
- Ах, больно мне, больно, - исказивши лицо, тусклым голосом пожаловался черниговский князь. - Тут больно. - Он показал перстами на сердце. - Прямо пятками бьют.
- Да ты что? - закричал Юрий Всеволодович. - Кто тебя бьет? Ты бредишь, что ль?
- Не знаю кто, - всхлипнул черниговский князь. - Я их не знаю.
- Ты-ы видение? - догадался Юрий Всеволодович. - Ты мне примстился?
- Какое я видение? - осерчал Михаил. - Я тебе столь важное известие, а ты - видение...
- Так что, и мне - пятками в сердце? - дрожа, спрашивал Юрий Всеволодович.
- Тебе? Нет, тебе - другое, - бормотал Михаил, отшатываясь в тень, в угол и сверкая оттуда глазами. - Но головы, головы наши одинаково...
- Я получу, что попрошу, а ты, что захочешь? Но не одно ль и то же это? Пошто прямо не можешь предсказать?
- Куда уж прямее? - усмехнулся Михаил. - От-де-лят- ся, шурин. Отделены будут.
- И ты сам захочешь? - еле шевеля губами, спросил Юрий Всеволодович.
- Не своею охотою, нет. Его же не предам. Слышь, князь? Но ты не узнаешь. Ты уйдешь до этой поры.
- Ты позже? - прошептал Юрий Всеволодович.
- Я потом, - таинственно сообщил Михаил. - Внуков повидаю, а уж потом...
- Каких внуков? Очнись! Иль не знаешь, они в Ростове? И живы ли, неизвестно. Ты безутешен, как я, и бредишь.
- Внуки? Не-е. Как можно? Глеб княжить будет в Бело- озере. И град его будет силен богатством. Но это не сейчас, потом, потом... - бормотал шурин. - Его не увижу, но с Бо- риской, старшим, еще встречусь на земле.
- Где? - холодея, допытывался Юрий Всеволодович.
- Не знаю. Не ведома мне земля сия. Река большая, не видывал я такой. А Бориска отроком уже будет. Вот он на шею мне кинулся. А мне больно, я залит чем-то горячим: и грудь моя, и одежда. Но уста мои, каменея, все равно будут повторять: я христианин.
- Он и мой внук, сын Василька. И я оплакиваю жизнь его пятилетнюю.
- Говорю тебе, спасся! - радостно и удивленно воскликнул черниговский князь, зажимая себе шею. Сквозь пальцы его текли багряные струи и капали на грудь.