Страница 56 из 101
- Никогда! - вспыхнул иерарх.
- Посмотрим... Жизнь впереди длинная, - лукаво улыбнулся толмач, не подозревая, что этому усталому попу жить еще четверть века, а ему самому лишь до утра. - Но мы начинали с тобой говорить о вождях, а ты мне - о крещении.
- Это самое главное событие в истории земли нашей во всю ее ширину, - торжественно и со слезой умиления изрек владыка Кирилл.
- Это история, и потомки рассудят, какое событие самое главное. А может быть, то, которое наступит через неделю... иль завтра? Иль нынешней весной?
- На что намекаешь? - встревожился Кирилл.
- Весной погибель вам, - без тени сомнения сказал татарин как о чем-то само собой разумеющемся.
- Господь рассудит, - постарался скрыть смятение епископ, а душа его испуганной ласточкой вся встрепенулась. - Ты лжешь, ведь ты в наших руках, подумай.
- Ну и что? Прикажете убить меня? Ведь у вас нет смертной казни! Но пусть даже убьете. Это ничего не изменит.
- Как ничего? И для тебя ничего?
- Хода событий ничья смерть не изменит.
- Не скажи! - недобро возразил Кирилл.
- Предопределения Неба не изменит ничто, - повторил татарин убежденно.
- Кроме князя Владимира, наши первые святые - его сыновья Борис и Глеб, убитые братом своим Святополком Окаянным, славные мужеством, красотой, милосердием и щедростью. Князь Борис сказал: не подниму руку на брата своего, не поставь, Боже, ему в вину смерти моей! Какая же сила духа! Какая кротость! Не хотели кровь лить в борьбе за престол и жизни свои принесли в жертву мира для, подобно Спасителю Распятому. Поэтому им дана благодать прощать и исцелять всякую муку и недуги. Они покровители и защитники наши.
Просвещенный татарин качал головой, как бы соглашаясь, но в то же время отнюдь не соглашаясь и презрение испуская из черноты глаз:
- Где отвага, монах? Где гордость? О какой силе ты говоришь? Покорность баранов, добровольно идущих на заклание! И ты хочешь, чтоб я восхищался? Что изменила их смерть в вашей безвестной и вялой истории? Чему научила народы? Да вы из-за этих мучеников-то своих едва не передрались. Сначала из-за того, в какой церкви их положить, потом из-за того, кто какому роду будет покровительствовать. Мономах-то едва умирил мятеж. И стал Борис покровителем его рода, а Ольговичи взяли себе Глеба. До того дошло, что Мономах в своем Поучении не упоминает Глеба, а в роду Ольговичей ни одного княжича не назвали Борисом. Ну и что? Кто-нибудь захотел повторить их судьбу? Их участь кого-нибудь удержала от новых браней и родственных распрей? А ведь все - Рюриковичи!
- А ты, оказывается, знаешь нашу историю? - удивился епископ.
- И как видишь, неплохо, - скромно усмехнулся толмач.
- Тогда ты, может быть, слыхал об Исаии Трудолюбивом, чьим подвигом жизни было безмолвие и непрестанный труд? Вот каких людей мы почитаем и примером для подражания признаем.
- Нет, про Исаию не слыхал, - зевнул Бей-Ким. - Не в том дело, что я воин, а ты священнослужитель. Монах может сражаться как лучший воин. Отважный воин может стать монахом. Не столь уж эти миры несоприкасаемы. Дело в мироотношении, дело в том, что почитать ценностью, в целеполагании.
- Меньше всего нашу историю можно назвать вялой. Мы постоянно в бурях. С юга - печенеги, половцы, Черные Клобуки, на западе иные враги рыщут. Теперь вот - вы. А земля наша красно украшена, возделана и обильна. Оттого и соблазны великие нас захватить и пограбить. Мало быть отважными, толмач. Мало быть ратником искусным.
- Отвага - все! - поспешно перебил татарин.
- Не все! Еще терпение. Еще добромыслие. Еще любовь! Не только ко своим щеням, но ко всем людям, во грехах и заблуждениях погибающим. А ты думаешь, подвиги в том, чтобы семьсот племен под ярмо свое подвести? Может быть, вы и сильны, и сильнее всех нас во много. Но пылью развеетесь в назначенный час. Ибо ваше целеполагание ложно. Вы можете ужаснуть вселенную, но никогда вам не вызвать ее восхищения. А сейчас и страх мой перед вами почему-то совсем прошел. И стало мне скучно с тобою говорить.
- Мне было скучно с самого начала, - поспешно сказал Бей-Ким.
- Стража, уведите его! - распорядился владыка.
- А вы будете опозорены навеки! И сами рассеяны, как полова! Покоритесь и исчезнете с земли, памяти не оставив! - с радостной злобой кричал татарин, толкаемый в спину и под зад веселыми стражниками. - Хорезм исчез! А вы кто перед Хорезмом!
- Режут его, что ли? - раздался вдруг властный голос.
Вошли великий князь и Василько. С ними Жирослав Михайлович и протрезвевший к этой поре сивый ростовский боярин. Увидеть снова владыку Кирилла ему было стыдно, потому он с ходу накинулся на толмача:
- А эта тварь косоглазая что тут делает?
- Казнить хотят и пыткам подвергают! - завизжал тот в сторону Юрия Всеволодовича.
Стража остановилась, опустив руки, не зная, что делать.
- Оставьте его! - сказал великий князь. - Пусть пьет и говорит.
- Не трог, сбрешет чего! - поддержал сивый боярин без надобности, а просто из уважения к великому князю и желания показать презрение Бий-Кему.
Все опять сели.
Тут снаружи послышался шум и пререкания. Ввалились, толкая плечами друг друга, сыновцы.
Василько рассерженно сказал:
- Не соглашаются все малые дружины собрать в одну, каждый хочет под своим стягом.
- А почему это я должен тебя слушаться? - ершисто возразил Всеволод.
- Он думает, если старше, так и умнее нас! Не стану я под его стяг! - заявил Владимир тонким суровым голосом.
Юрий Всеволодович слушал в сокрушении. Вот оно горестное: се мое, а то - мое же...
- Замолкните оба! - велел он им.
Бий-Кем морщил в улыбке желтое лицо, но взгляд узких глаз оставался непроницаем.
- Хочу знать о твоем народе, - сказал Юрий Всеволодович, - Не стану выпытывать и допрашивать. Пусть будет беседа без недоброжелательства. Возьми чашу полную и не бойся... Ваш полководец - Чингисхан? Расскажи о нем и хорошее и плохое.
- Плохого нет, только хорошее, - заявил монгол, опрокидывая чашу и чмокая. - Даже не просто хорошее, а великое.
Сивый боярин с жадностию глядел, как он выпивает - тоже хотелось, но не смел попросить и делал вид, что владыки Кирилла здесь нет.
- Чингисхан был главою народов, живущих в войлочных кибитках, - начал Бий-Кем. - Они разводили рогатый скот, коз и лошадей. Табуны коней - это главное богатство. Силу войска монголы определяют по тому, сколько лошадей. Самое важное сохранить коня в теле, чтоб не худел, не болел, был вынослив и быстроног... Чинигисхан говорил: прежде у меня было только тридцать человек ночной стражи и семьдесят моих охранников, ныне ж Небо повелело мне править всеми народами. Он заботился о них, строил дороги и караван-сараи. Купцам было так безопасно, что, как говорил сам Темучин, можно было везде и в любое время носить на голове сосуды, наполненные золотом, и не быть ограблену... К концу жизни им были покорены семьсот двадцать народов, войска он имел сто двадцать тысяч. В нем должны служить все монголы, способные носить оружие. Храбрым и умным Чингисхан вверял войска, рачительным - хранение обозов, неповоротливым велел смотреть за скотом. Монголы лучше всех стреляют из лука с коня. Когда нет войны, татарские ратники работают, расчищают дороги, но домой их не отпускают. Оружие - не их собственность, оно общее и хранится отдельно. После похода каждый обязан сдать оружие.
- У нас так же, - кивнул Юрий Всеволодович.
- Но у них войска постоянны, а у нас токмо дружины, - возразил Жирослав.
- Семьсот двадцать покоренных народов могут прокормить такое войско, а мы - нет, если его все время содержать, - вмешался Василько.
- Это еще как сказать? - о чем-то думая, оживленно отозвался воевода. - Если бы всем князьям договориться да попробовать эдак-то... '
Юрий Всеволодович только усмехнулся: эх, Жира, иль ты наших не знаешь?
- Как их можно было бы выучить! - мечтал Жирослав Михайлович. - Наши воины храбры, но малоопытны.