Страница 53 из 101
- Что не молочено, то и цело, а-а, хрестьяне? Забыли нешто? - крикнул с седла Апоница, дядька князя Федора, пестовавший его с четырехлетнего возраста и с той поры всюду его сопровождавший.
Крестьяне, увидев князя Федора, работу не бросили, ценов из рук не выпустили, только покачнулись в его сторону в знак приветствия и почтения. Один из молотильщиков, стоявший ближе всех к всадникам, посетовал:
- Беда, день короче стал, больше трех кресцов не успеешь обмолотить.
- Куда же торопиться-то? Морозы только-только затрещали, и снегу мало.
Молотильщик помолчал, видно раздумывая,' следует, нет ли говорить правду, подошел к Федору:
- Княже, за лесом, на речке Воронеже пришлых людей скопилось видимо-невидимо, прямо тьма. И Конные и не- шие, и даже бабы при них... Лошади, овцы, велблуды. Шалаши огромадные поставили. Пугаемся, вот-вот на нас налетят, заберут хлебушко.
После этой встречи с крестьянами ехали молча, каждый таил в себе сомнение и опаску. Благо, путь оказался недолгим: за лесом и впрямь - людей и скота глазом не окинешь.
Дорогу перекрыли вооруженные люди.
- До хана Батыя нам надобно, - сказал им Климета Кожух, стольничий князя Федора.
На удивление, татарские воины поняли Климету без толмача, жадными раскосыми глазами обшарили всадников, заглянули и в сани, подняв кожаный полог над сундуком и коробами. Окончательно все уразумев, показали руками, чтоб следовать дальше вместе.
Речка Воронеж мелка и узка, но, видно, воды в ней все же хватало и на все бесчисленное множество воинов, и на еще большее количество скота. По обоим берегам стояли равноудаленные друг от друга в строгом порядке черные юрты. Одна из них была золотисто-желтая, и возле нее на длинном ярко раскрашенном древке вздымалось пятиугольное знамя из белого шелка, на полотнище которого был очень искусно изображен серый кречет с черным вороном в когтях. Увенчивали знамя девять конских хвостов.
- Золотая изба и стяг Батыя, - понял Климета Кожух.
- Слезайте с коней и стойте здесь, - велел старший нукер русским послам и направился к юрте, стоящей рядом с ханской.
Там сразу стало шумно, забегали охранники, отпахнули полог, закрывавший вход в юрту, из которой вышли несколько человек. Донеслись голоса:
- Урусы...
- Долгобородые...
- Оросы...
В окружении телохранителей к русским послам приближался свирепого вида старик.
- Субудай, - определил Климета.
- Неужто? - не сдержался князь Федор, наслышавшийся об этом полководце много всяких ужасов. - Тот самый, который на Калке?..
Так вот он какой, жестокий убийца русских князей!.. Ноги ухватом - оттого, знать, что всю жизнь верхом на коне. Глаз только один, и то левый - как же он из лука целится?.. Рука правая скрючена. На лице косой шрам... Видно, неплохо оттитловали его в рукопашных схватках! Может, и мы добавим ему титлов, если полезет...
Субудай подошел, глядя на послов единственным глазом искоса, по-птичьи.
- Уруситы?
- К Бату-хану мы. С князем Федором Юрьевичем, - ответил сокольничий.
- Коназ? - Субудай перевел свой темный зрак на Федора. Повернулся в сторону золотой юрты.
От нее шел сам хан с девятью телохранителями - три ряда по три нукера. Был он молод, легок на ногу. Солнце светило ему прямо в глаза. Они были совсем как щелочки. Ярко посверкивали рубиновые пуговицы его желтого длинного чапана. Подойдя к послам, хан встал так, чтобы солнце не слепило его. Веселая улыбка играла на его плоском желтом лице - и в складках прищуренных глаз, и в вислых усиках видел ее князь Федор.
- Мы пришли к тебе с миром, - сказал он хмуро. Потом, помолчав, прибавил: - Подарки наши прими в знак... дружбы.
Батый улыбнулся понимающе и покровительственно:
- Видно, князь, тебе жалко своих даров? - Не ожидая ответа, все с той же усмешкой сказал нукеру: - Ясанчей и каланчей сюда. Пусть примут дары, если... если князь не раздумал. Ты ведь не раздумал, а?
Федор вспыхнул, хотел ответить что-нибудь дерзкое и обидное, но дядька Апоница, стоявший позади, незаметно ткнул его кулаком в спину, шепнул:
- Не задирайся, Бога ради.
Батый, как бы не замечая гнева русского князя, снисходительно разглядывал крытую повозку с подарками.
Подошли ясанчи и каланчи - русские поняли, что это, наверное, сборщики податей, - начали по-хозяйски потрошить коробья.
Улыбка на лице Батыя стала брезгливой: нашли, дескать, чем удивить - монетки серебряные, бисер арабский, жемчуг гурмыжский... Аксамиты, парчу, порфиру, камку и другие полотна он небрежным движением руки велел отложить в сторону, словно бы отбросить как ненужные ему, но шубами остался доволен: все десять, подбитые куньим, собольим, горностаевым, лисьим мехами, перебрал собственными руками.
- Субудай-багатур, - обернулся он к своему одноглазому полководцу, а что сказал ему, толмач Воспаленные Веки не перевел.
Субудай достал пергамент, с хрустом развернул его перед князем Федором.
- Видишь вот, коназ, реки ваши, дороги ваши и ваши же города. К Итилю, к Волге значит, тридцать три наших тумена шли широким строем, таким широким, что крылья его, левое и правое, разделяли три дня пути. - Субудай уставился немигающим оком на Федора, ожидая увидеть недоверие или страх. Не разглядев ни того ни другого, продолжал уже зло: - По твоей проклятой Руси, где то речки, то болота, то леса страшнущие, непролазные развернуть такой строй нельзя. Так укажи, где нам будет легче пройти после твоей Е-ли-цзани к Ику, значит, Коломне по-вашему, потом к Ульдемиру - к Владимиру? Через Мушкаф?
- Какой еще Мушкаф? - спросил Федор, не сразу понявший издевательскую изнанку разговора.
- Через Москву, если по-уруситски.
Федор побледнел. Еле сдерживая бешенство, произнес медленно и с угрозой:
- Коли пойдете, то хватит одной дороги - на тот свет!
Едва Воспаленные Веки закончил перевод, как Батый сверкнул глазами, словно лезвием сабли, воскликнул даже как бы весело:
- Дзе ит!
- Вот собака! - с явной радостью перевел Воспаленные Веки.
А Батый продолжал игриво, даже ласково:
- А скажи-ка, князь рязанский, твоя хатуня, жена значит, - Юлдуз?
Федор не понял.
- Зовут ее Юлдуз?
- Нет, Евпраксеюшка.
- Да-а?.. А мне сказали, что она прекрасна, как Юлдуз - утренняя звезда на небе.
Апоница сзади жарко выдохнул князю своему в ухо:
- Терпи.
- Да-а... - продолжал все с тем же веселым блеском черных узких глаз Батый. - Когда я отправлялся в этот поход, моя мудрая мать Ори-Фуджинь сказала, что в каждой стране покоренный народ будет присылать мне в дар самую прекрасную женщину. Так что вели своим рабам мчаться за Евпраксеюшкой. У меня на ложе еще не было царской дочери и княжеской жены. - И Батый показал свои крупные белые зубы. - Может, сам хочешь привести ее?
Если бы был у Федора хотя бы укладной нож, он бы выхватил его не задумываясь. Но послам, идущим с миром, не должно иметь с собой ни самого легкого оружия. Только единственное оружие было у него - слово. Федор заставил себя ответить хану с такой же улыбкой, с какой говорил тот:
- Недостойно нам, христианам, тебе, нечестивому псу, водить на блуд не токмо жен своих, но и волочаек подзаборных.
Какой знак подал хан своим нукерам, Федор не видел - только блеснули перед его глазами сразу два ножа. Он уже не видел, как на окольничего накинули укрюк - ременную петлю на длинном шесте, как пал на колени дядька Апоница, умоляя басурман пощадить его юного князя.
Апоница один остался в живых. Всех убиенных по велению хана выбросили в степь на расхищение шакалам и воронам. Апоница укрыл в зарослях сухого приречного камыша тело Федора, а когда пала ночь, пробрался в село Добрый Сот, выпросил у мужиков, молотивших овес, лошадь с санями.
Наутро следующего дня на кречеле - погребальной повозке явился князь Федор в Рязань.
Со времен Юрия Долгорукого и Андрея Боголюбского в церковном строительстве Северо-Восточной Руси широко распространялось каменное зодчество. Кроме пришлых, греческих и итальянских, мастеров стало много и своих каменных здателей. Но и умельцев рубить храмы было еще много, наиболее искусных и сведущих в этом ответственном занятии назвали древоделями. Как раз такой дре- водель по имени Мирошка Бирюч со своей дружиной руб- ленников поставил церковь Николы Корсунского в вотчине князя Федора. Строили не обыденкой, обстоятельно, неторопливо. Запаслись кондовыми бревнами для клети, но княгиня Евпраксия, сама вникавшая в строительство, захотела, чтобы был восьмерик - сруб с восемью гранями. Из-за этого строительство затянулось еще на год, но зато уж получилась церковь знатная. Полюбоваться на нее тянулись христиане из тех даже сел, где имелись собственные приходы. Верх у восьмерика шатровый, увенчан деревянной маковкой с крестом, который вознесся даже выше княжеского трехжильного дворца. Оба прируба - алтарь с восточной стороны и трапезный притвор с запада - с резными кокошниками. В оконца и по нижнему ряду, и под самой кровлей вставлена разноцветная слюда, которую Евпраксия велела привезти из Царьграда. Попил в церкви тот самый Евстафий, который привез из Корсуни образ Николы, а дьяконил с ним его сын, тоже Евстафий.