Страница 24 из 101
— Вчера это выглядело по-другому…
Мать Нозоми едва слышно хмыкнула.
— В этом доме не живут уже несколько лет. Никто не хочет его покупать, а местные обходят стороной. Нозоми не могла сюда зайти. Тем более, ты видел свет. Электричество здесь давно обрезали.
— Что это за дом? — настаивал Ноа.
— Когда-то в доме жила вдова с двумя дочерьми. Женщина работала по ночам, оставляя младшую дочь под присмотром старшей. Однажды та не уследила, и малышка утонула в ванной. Тогда разгневанная мать заперла дочь в комнате с телом сестры и не открывала дверь целую неделю. Соседи слышали, как девочка кричала и молила выпустить ее. Но вдова обезумела от горя и не желала ее щадить. В конце концов соседи вызвали полицию. Дверь открыли. Но было поздно: у девочки остановилось сердце.
— Ужасно, — пробормотал Ноа, — А что стало с матерью?
— Ее забрали в психиатрическую клинику. Но долго она не прожила: в тот же год ее не стало.
Ноа стоял, опустив голову, и смотрел себе под ноги. Он не мог простить себе, что не пошел тогда за ними. Но он боялся услышать от Нозоми, что она его ненавидит. Поэтому и остался ждать до утра. Может, за ночь Нозоми сумеет немного остыть…
— Иди домой, Ноа, — сухо сказала теща, — Если Нозоми не хочет тебя видеть, она сумеет скрыться: уж я-то знаю свою дочь.
Ноа молча кивнул, но не сдвинулся с места. Теща поджала губы и повернулась к нему боком.
— Оставь ее, Ноа. Нозоми уже дважды прощала тебя. Если не можешь любить только одну женщину, значит, иди на все четыре стороны и живи своей жизнью.
Сказав это, мать Нозоми отправилась домой. А Ноа еще долго стоял перед домом, всматриваясь в разбитые окна. Наконец, он набрался решимости и подошел к крыльцу. Прогнившие половицы жалобно скрипнули под его тяжестью.
«Да здесь все скоро рухнет», — подумал Ноа, — «теща права: Нозоми вряд ли бы решилась сюда зайти».
Ноа повернулся спиной к дому, однако сердце вдруг громко застучало, словно призывая его вернуться обратно. Ноа снова подошел в двери, открыл ее и вошел внутрь.
В доме было пусто и пыльно. Пахло мышами и сыростью. На полу валялся старый, потемневший от времени рюкзак. Ноа наклонился и поднял рюкзак, с удивлением отметив, что у Нозоми был такой же, только почти новый.
Неожиданно раздался детский смех, а из-под двери напротив показалась полоска света. Ноа в два прыжка очутился у двери и влетел в комнату.
Внутри никого не оказалось. Все та же пыль и грязь, обезображенные сыростью тряпичные куклы. Ноа увидел валявшийся на полу ключ, поднял его и подбросил на ладони.
Щелчок. И звук поворачиваемого ключа в замке. Ноа с удивлением посмотрел на пустую ладонь и на закрытую дверь. Волосы на затылке зашевелились, будто обласканные свежим весенним ветром. Ноа ощутил тонкий аромат персикового цвета…
Больше Ноа и его семью никто не видел.
Оглавление
Фантастика
Зачем ангелам крылья?
Джек вышел из салуна, слегка пошатываясь, и направился к лошади, что была привязана у крыльца. В руке он держал наполовину пустую бутылку виски. Прозрачная коричневая жидкость болталась в такт его нетвердым шагам. Подойдя к крыльцу, Джек с размаху ударил бутылкой о деревянный поручень. К его глубочайшему сожалению, бутылка осталась цела.
Джек глубоко вздохнул, отвинтил крышку и сделал глоток, после чего швырнул бутылкой в стену. Произошло чудо: бутылка и на этот раз «пережила» его месть. Тогда Джек просто махнул на нее рукой, отвязал лошадь от поручня, взял поводья в руки и пошел по дороге, куда глаза глядят.
День не задался с самого начала. Утром пожаловал Харрис, сказать, что не сможет вернуть ему долг в ближайшие пару месяцев, и оставил эту бутылку как залог того, что Джек не разобьет ему голову прямо сегодня. А подождет еще… пару месяцев.
Потом нечистый дернул его открыть бутылку и пропустить стаканчик-другой. Потом еще — бутылка была большая. Затем ноги сами понесли Джека в салун — играть в покер. Бутылка, само собой, отправилась с ним — в качестве талисмана.
Фиговый оказался талисман. Джимми Холбрук обыграл его в два счета, а ведь он слышал и не раз, что с Холбруком за карточный стол садиться не стоит. Но виски разбудило в нем то самое ослиное безрассудство, которое не раз толкало Джека на «подвиги».
В итоге он лишился двадцати пяти долларов — целого состояния — и карманных часов на цепочке, которые выиграл два года назад у Харриса.
Будь он неладен, этот Харрис с его бутылкой. Джек пошарил по карманам и выудил два доллара пятнадцать центов. Вот и все, на что он мог рассчитывать на сегодняшний день. Он глубоко вздохнул, чертыхнулся, потом попросил прощения у Господа за поминание нечистого, и пошел дальше по улице.
Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Джек начал глазеть по сторонам. Прохожих было мало. Несколько собак лениво наблюдали за ним, лежа под крыльцом магазина готового платья. Внимание Джека привлекла темнокожая девочка-рабыня, сидевшая у стены одного из домов. Вокруг шеи красовался железный ошейник, от которого тянулась цепь, пристегнутая за крюк в стене. Девочка была довольно симпатичной, но ужасно тощей — видно хозяин держал ее впроголодь. Когда Джек подошел ближе, она подняла голову и жалобно посмотрела ему в глаза, словно молила помочь ей — накормить или отпустить на волю. Он почувствовал, как нечто внутри него протрубило призыв к очередному «подвигу».
Не то чтобы Джек был ярым противником рабства. Он очень даже не против иметь парочку работящих рук, следивших за качеством его пищи и чистотой рубах. Однако рабов следует кормить, одевать, лечить, если заболеют. Полукочевой образ жизни Джека, а также постоянные перепады его состояния от «на коне» до «на мели» не располагали к ответственности за кого бы то ни было, включая собственного коня, которого, кстати, следовало накормить.
Два доллара пятнадцать центов. Похоже, придется забыть о трактире и устроить ночлег на свежем воздухе. И все же жаль девчушку. Смотрит на него с такой надеждой, будто он последний герой в этом городе. Впрочем, скорее всего, так оно и есть.
Может, выкупить ее у хозяина, накормить. И что потом с ней делать? Мальчишку еще можно было таскать с собой, а вот с девчонкой беда: при себе держать негоже, а отпустить на волю — этак в бордель какой угодит или в руки безбожников, что еще хуже.
Хотя… вспомнил Джек, что в сторожке, близ ручья, жил черномазый старик, которому прежний хозяин по доброте душевной подписал вольную. Авось присмотрит за девчушкой, а она за хозяйством. Не ахти какой план, конечно, но все же лучше, чем торчать здесь на солнцепеке, сидя на цепи, как шелудивый пес.
Стоп! Джек забыл, что в кармане гуляет ветер. Он понятия не имел, сколько стоит раб, но уж точно не два доллара пятнадцать центов. Что же делать?
Перспектива увидеть себя героем-освободителем прочно зацепила его захмелевшее воображение, да и девочка, очевидно, что-то почувствовала, встала на колени и сложила ладошки перед грудью, как в молитве. Джек почесал затылок, ощущая знакомый зуд в одном месте, которое так некстати жаждало приключений. Была б у него сила воли, он послал бы этот зуд куда подальше. В то самое место. Но хваленая воля трусливо молчала, когда глотку драло безрассудство.
Джек подошел к девчушке и потребовал наклонить голову. Да, с ошейником будут проблемы. Без ключа его вряд ли снимешь голыми руками. А вот крюк в стене можно попробовать вытащить. Джек потрогал его рукой. Крюк шатался, но сидел довольно крепко. Тогда Джек ухватился за него двумя руками, уперся ногами в стенку и изо всех сил дернул. Раздался треск, и Джек полетел на землю с крюком в руках.
Было больно. Джек поднялся, кряхтя, словно древняя старуха, и почесал ушибленную лопатку. Самое главное было сделано, теперь следовало поскорей уносить ноги, пока не выбежал хозяин и не помахал им вслед приличным зарядом свинца.