Страница 20 из 101
Космос. Да, я видел его собственными глазами. И мир с тех пор перевернулся. А я так и не сказал ему правды…»
— Красиво, — с иронией сказал Джереми Майлз, доктор технологических наук Колумбийского университета, человек довольно скептических взглядов и, несомненно, дороживший каждой секундой, то и дело поглядывая на часы. Он никуда не спешил, просто ему было жалко времени. — Мемуары заблудшего христианина?
Читавший остановился и медленно приподнял очки, посмотрел на Майлза немигающим взглядом красных от напряжения глаз. Он ничего не сказал, только пододвинул поближе источенную червями времени коробку, замотанную в невообразимо грязную холщовую ткань. По всей комнате разлился аромат сырости и гнили.
Майлз поморщился и в очередной раз за этот скучный вечер подавил зевок. Нет, только потому что этот очкастый засранец, пропахший средневековой пылью и плесенью гробниц, считался профи, которому неудобно было отказать. Репутация респектабельного ученого накладывает свои обязательства.
— Между прочим, — заметил чтец, — Очень складно написано. Для обычного человека того времени…
— Да, занятная фантазия.
— Не думаю, — возразил чтец, — Это писал летописец, а не фантаст. Будете слушать дальше?
«А что мне еще делать?» — буркнул себе под нос Майлз, натягивая на лицо улыбку и прикидывая, достаточно ли жестко его кресло, чтобы помешать заснуть.
Сон дурманил его, проникая во все отверстия: звеня в ушах, щипая нос, болтаясь на ресницах пудовым грузом. А очкарик все бубнил и бубнил, шелестя пожухлым пергаментом рукописных страниц, хотя голос его казался довольно приятным…
Старик Десмонд появился из ниоткуда. Он просто вошел — нет, проник, согнувшись в три погибели, в трактирную дверь, а разогнуться уже не смог. На затылке зияла рана, и, я мог бы поклясться, что видел, как белели его мозги, и мне стало страшно.
До этого я никогда раньше не видел Десмонда. Слышал только, что он, мягко говоря, не совсем обычный человек. Воображение рисовало убогого карлика с седой бородой, заросшими бровями, под сенью которых не видно глаз. Но Десмонд оказался не таким.
Даже сгорбившись, он возвышался над Эццио на добрых две головы, а уж кто-то, а Эццио считался в нашей деревеньке самым высоким малым.
Руки у него были большие, что, впрочем, неудивительно — при таком-то росте. Пальцы длинные, белые, без мозолей, и, как рассказывала Фиона, он совершенно не умел есть с ножа. Зато обладал магией, способной творить чудеса.
Поговаривали, что он спас моего опекуна Чезаро от волков, остановив беспощадных хищников одним лишь движением губ, и заставил их убраться прочь, поджав хвосты. После Десмонд исчез и появился много лет спустя, когда в деревне свирепствовала чума. Он вылечил Чезаро и его семью — молодую жену Фиону, малолетних близнецов Каэля и Роминьо, крошку Паулу, и даже старую няньку Гортензию, которой на тот момент уже стукнуло пятьдесят пять. Она и по сей день, говорят, жива. Не иначе, как ведьма.
Чума тогда выкосила добрых две трети добропочтенного населения, включая и моих родителей. Чезаро забрал меня с собой в Пирею, хотя я был ему, по сути, никем — сыном ростовщика, удачно одолжившему ему денег, да так и не дожившим до дня их возвращения. Наверное, Чезаро решил расплатиться с отцом таким образом. Но я не в обиде. Мне всегда было хорошо в этой семье.
О Десмонде я только слышал, но никогда не видел, до того дня, когда он пришел в трактир Чезаро умирать.
Все тогда собрались вокруг исполина. Кровь густым ручьем текла из раны, заливая чудесное голубое платье к тому времени уже подросшей Паулы, которая, в отличие от своей мягкотелой матери, не хлопалась в обморок, а мужественно меняла ярко-алые лоскуты ткани, пытаясь заткнуть рану. Но Десмонду вряд ли что-то могло помочь, даже магия.
Глаза умирающего уже закатывались к потолку, когда он вытянул руку перед собой и едва слышно позвал Чезаро.
Тот, бледный, с красными от градом катившихся слез глазами, звучно шлепнулся перед Десмондом на колени и взял его ладонь в свою. Но Десмонд неожиданно резко отнял руку и сунул ее под кафтан. То, что он вынул оттуда, еще несколько ночей подряд мерещилось мне в полуночных грезах.
Небольшая, с четверть церковной книги, шкатулка из чистого, сверкающего при свете канделябра малахита, или иного камня. Диковинней вещицы я отродясь не встречал.
— Стоит она, по-вашему, немало, — просипел Десмонд, вперившись в меня угасающим взглядом, — Но ты, Чезаро, не вздумай ее продать. Избавься от нее, друг мой, но так, чтобы никто не нашел. Ни одна живая душа. И никому не говори про то, если только…
Что означало «если» мы так и не узнали, так как Десмонд умер. Крошка Паула глупо визгнула, впервые в своей жизни ощутив прикосновение мертвого тела, и сбросила голову Десмонда с колен.
Чезаро закрыл глаза усопшего дрожащей рукой, аккуратно приподнял его затылок и сунул под голову вышитую серебром подушку. Он так и простоял рядом, до самого утра, когда пришел священник, чтобы прочитать над телом Десмонда молитву.
Мы не знали, какой веры был Десмонд, но Чезаро был щедр, и священник закрыл на это глаза.
Хоронили Десмонда долго. Могильщик два раза спускался в яму, чтобы расширить края: исполинское тело никак не желало вмещаться в узкую обитель. И думалось мне тогда: как много тайн он с собой унес, и сколько нерастраченной магии. При мысли об этом руки сами тянулись к святому распятию, единственной реликвии, оставшейся мне от матери. Тогда я не жалел, что не знал Десмонда ранее.
Минуло около четверти года. По улицам вихрем кружили стайки пожухлых листьев, а воздух пропах сыростью взрощенной дождями земли. Дядя Чезаро уже не так грустно вздыхал, сидя по вечерам у камина, а крошка Паула, вытянувшись за лето, преуспела в мастерстве строить мне любовные глазки, ну а я в те времена был озабочен лишь одним: как выудить из потрепанного временем сознания позабытые навыки чтения и письма, уроки которых мне давал учитель, нанятый моим родным отцом. Но, сидя с гусиным пером и обрывками пергамента, я мог царапать размоченной золой лишь нелепые каракули, которые и сам с трудом мог разобрать. Покупать книги Чезаро наотрез отказывался.
Тогда-то и появился чужестранец. Едва он ступил в деревню, весть об этом разнеслась по всей округе. Шептали, будто это не человек вовсе, а существо, презревшее ад и возвратившееся на землю, чтобы нести чуму и гибель всему живому. Но слухи быстро притихли, уступив место страху.
При одном взгляде на чужеземца действительно пробирала дрожь. Если Десмонд считался исполином, этот был на голову выше и шире в плечах. И одежда была другой — наши искусницы сломали бы пальцы, но не смогли бы сотворить такую дивную ткань.
Чужеземец казался моложе Десмонда, с чуть простоватым лицом и острыми скулами, но глаза его были чересчур зоркими, ищущими по сторонам, что тогда мне ужасно не понравилось.
Он прошел через всю деревню прямиком к трактиру Чезаро, не задавая ни единого вопроса. Будто наверняка знал, где искать.
Первое, о чем он спросил, переступив порог, было о том, как умер Десмонд. Выслушав сбивчивый рассказ Чезаро, чужеземец потребовал показать его могилу. На погосте он долго стоял возле надгробия Десмонда, вытянув руки перед собой, словно поглаживая воздух. Затем повернулся к толпе зевак, незаметно выросшей в кустах за покосившимися надгробиями, и предложил пять золотых монет тому, кто выроет тело.
Толпа в ужасе растеклась во все стороны, впрочем, недалеко. Пять золотых — магический амулет против безбожия и страхом перед нечистью, и вот уже пара смекалистых мужиков бодро махали лопатами, выбрасывая комья земли.
— Я пришел не для того, чтобы попрать ваши традиции и ценности. Я хочу забрать тело Десмонда туда, откуда он родом, где покоятся его близкие, — объяснил чужеземец. Голос у него был красивым, а в глазах при этом мелькало странное выражение. Видимо, он сожалел.