Страница 34 из 117
Они обнимались и целовались как одержимые...
Гости все поняли и незаметно ушли, оставив их одних.
Они танцевали, пили сухое вино, потом готовили себе кофе, забавлялись под душем, занимались любовью. И так три дня и три ночи подряд.
После этого они уже не расставались.
Света своими руками и губами просто творила чудеса.
Казалось, уже нет сил, но несколько легких поцелуев, нежных прикосновений — и они опять занимались любовью.
Моральные мучения и сомнения давно прошли. «Если уж суждено стать гомосексуалистом или лесбиянкой, то и надо быть ими. Нет смысла насиловать себя», — рассуждала Люся.
Перед разводом муж крепко насолил Люсе: сказал всем родным и общим друзьям, соседям и случайным знакомым, какой ориентации придерживается его красавица жена. Думал, она вернется и будет на коленях просить прощения.
Не вернулась.
А потом однажды вечером не вернулась с работы Света...
Они уже жили вместе, в Светиной квартире, и всегда, если одна задерживалась, то звонила второй, предупреждала об этом.
В тот вечер Света вовремя не пришла. Не было и звонка.
Позвонили уже часов в двенадцать ночи.
Из больницы.
На Свету в квартале от их дома напали пятеро курсантов. Пьяных в дупель. Зверски изнасиловали, при этом изуродовав и тело, и лицо.
Тело и лицо врачи зашили. А по душе специалистов в больнице не нашлось.
На следующий день по факту изнасилования и нанесения тяжких телесных повреждений возбудили уголовное дело. Следователь райпрокуратуры Инга Хейнкиевна Хукко оказалась как раз человеком душевным и за дело взялась со страстью и старанием, словно это ее или ее дочь так изуродовали всего за пару часов. На всю жизнь.
Она исхитрилась раздобыть фотографии всех курсантов, носивших черные шинели и черные меховые шапки, — такую ориентировку дала Света. Та отложила в сторону пять фотографий.
При этом присутствовала и проводившая у Светиной постели все свободное время Люся. Она запомнила лица этих парней на всю жизнь. Как и название училища, в котором они учились.
Пока следствие совершало всякие там формальности, связанные с законом об оперативно-следственных действиях, пока проверялись алиби курсантов, допрашивались их сокурсники, искались возможные свидетели того, как на вечерней улице пятеро курсантов заигрывали с красивой молодой женщиной, Люся действовала быстро и без раздумий.
В институте, где она в то время работала, взяла флакон сильнодействующей кислоты, отследила курсантов по одному, и, плеснув в лицо кислотой (каждый раз техника нападения и казни повторялась один к одному), забив этой кислотой крик обожженного обратно ему в глотку, долго била обутой в тяжелый лыжный ботинок ногой по гениталиям упавшего в снег курсанта.
В двух случаях курсанты умерли от болевого шока: одному из них ей пришлось наступить ботинком на горло и давить, пока не услышала хруст сломанных шейных позвонков; еще в двух случаях ей пришлось несколько раз ударить по голове, закрытой руками, маленьким ломиком. Ей потом часто снилось: из-под ладоней, которыми жертва прикрывала лицо, расползается сожженная кислотой человеческая плоть, обнажая крупные белые зубы. Странно, оказывается, у людей зубы такие же крупные, как у лошадей. Если снять губы и щеки.
А потом ей снилось, как она бьет и бьет ломиком по этим рукам, пока не смешаются белые обломки костей с крошевом мышц.
Успел убежать только один.
Его судили. Дали десять лет.
Наверное, если бы дело слушалось в областном суде, так и пошел бы курсант в лагерь строгого режима. И как минимум десять лет жизни выиграл бы. Там автозак паркуется вплотную к служебному входу, откуда подсудимые сразу попадают в изолированное помещение.
Но его судили в районном суде. Там суд размещался в неприспособленном помещении. Оттуда и бежать легче: по закону перевозить заключенных из следственного изолятора положено без наручников.
Но он не успел убежать, даже если и планировал. И до окончания суда дожил только случайно: в первый раз ружье дало осечку.
Ружье она украла у Светиного соседа по даче. Знала, где он его держит. И украла. Не поленилась в Лисий Нос съездить.
Там и всего-то был один патрон.
Но хватило.
Когда его уже после приговора вывели во двор и собрались посадить в вагонзак, он оказался как раз «на мушке» у Люси, лежавшей в положении «товсь» на крыше неподалеку стоявшего сарая. Хорошее, удобное положение. Метра на два выше цели — и расстояние всего метров пятнадцать. А пуля была на медведя. Так что голову его страшно разнесло. Неделю из стенок выковыривали.
Следователь райпрокуратуры Инга Хейнкиевна Хукко была женщиной душевной, и ненависть Люси к насильникам разделяла. Но не могла разделить с ней ее взгляды на меру наказания. Раз десять лет, значит, десять лет. Суду виднее. Про смертную казнь речи не шло. Это во-первых. А во-вторых, даже если бы и смертная казнь, исполнение наказания возложено государством на определенные службы. И не дело потерпевших или их близких самим применять высшую меру. Так что Люсю арестовали и судили. Инга Хейнкиевна лично пригласила адвоката. Одного из лучших в Питере, самого Соломона Розенцвейга. И тот доказал, что четыре эпизода придется из дела исключить: нет ни свидетелей, ни вещдоков, ни признания подсудимой, ни жалоб потерпевших. А наличие в одной из лабораторий института, в котором работала Люся, кислоты, аналогичной той, от которой пострадали скончавшиеся от болевого шока, перелома шейных позвонков и травмы головного мозга курсанты — еще не доказательство факта участия в убийстве его подзащитной. Ненависть,' питаемую его подзащитной к убитым, виновным в изнасиловании и зверском избиении ее подруги, к делу не подошьешь.
Ненависти мы не отрицаем. Но ее участие в убийствах недоказуемо. Тем более что по всем четырем случаям нападений у моей подзащитной имеется убедительное алиби.
Срок вышел сравнительно небольшой. И, соответственно, колония общего режима.
А там тоже люди.
...Люся смотрела в окно серой «Волги», на которой этот усатый мужик занимался частным извозом, и вспоминала, вспоминала. За окном проносились дворцы и коттеджи «новых русских». Интересно, что среди них большинство мужики. Баб по пальцам перечислить можно. Почему? Что, женщины менее предприимчивы? Фиг вам! Просто женщины, даже очень богатые, не любят свое богатство напоказ выставлять. За редким исключением.
Таким исключением была толстая Инесса Бардарян, врач- фтизиатр из межобластной туберкулезной больницы, располагавшейся на территории колонии для женщин, у нее на десяти пальцах рук было десять золотых перстней-печаток. Колония общего режима в Ленинградской области для женщин, совершивших тяжкие преступления впервые, имела в ГУИНе хорошую репутацию. Здесь прилично кормили и не били. Что же касается межобластной туберкулезной больницы, то питание там было еще лучше, и больным наряду с лекарствами давали витамины. Когда через полгода после поступления весной у Люси начался авитаминоз и по телу пошли фурункулы, она дала по- нять толстухе Инессе (давно во время ежемесячных осмотров пожиравшей ее глазами и страстно тискавшей грудь, когда она прослушивала ее без стетоскопа, прижимая обросшее черным волосом большое ухо к белой груди Люси), что, если ее переведут в больницу, она за благодарностью не постоит.
— Деточка, но у тебя же, слава Богу, чисто в легких! А там не ровен час и заболеть.
— Не успею, — отрезала Люся, обнажив в наигранной улыбке все свои тридцать два зуба.
— Не поняла... — растерянно пробасила Инесса.
— Не страшно. Не поняла и не поняла.
— Не груби мне, деточка.
— Извините, гражданин капитан медицинской службы. Я имела в виду, что и в бараке, в зоне, можно заболеть. Вы больных с открытой формой переводите в больницу, а харкотина-то их в бараке остается, благоухает... Так что надышишься до вот сюда, — она показала место у себя на горле, при этом правая ее грудь приподнялась, сосок от движения затвердел, лицо Инессы перекосила судорога желания.