Страница 18 из 37
Меня усадили в кресло на стопку женских журналов. Мне казалось, что я вот-вот соскользну и упаду на пол в кучу гороскопов и Полезных Советов — с шеей, пронзенной ножницами. У парикмахерши были длинные красные ногти. Волосы — ослепительно-светлые, буйные. Зеленые тени, удивительные ресницы. От нее пахло шестью разными вещами сразу. Она показалась мне самой красивой на свете женщиной.
Мои волосы были в ее руках. Она поворошила их пальцами, ощупала концы. С концами было что-то не то. Вновь зажала волосы пальцами у корней и, сложив вдвое, опустила, охватила прядями мой подбородок, потом выпростала пальцы. Одно из ее колец запуталось, и она дернула меня за волосы, потом, опамятовавшись, осторожно освободила его осторожными, новенькими, как у маленького ребенка, пальцами.
— Приступим, — сказала она.
Она улыбнулась отцу, но меня это не задело. У них были общие интересы. Кроме того, он слишком увлеченно наблюдал за ее руками. А может, на самом деле отец смотрел в зеркало, делая вид, будто вовсе не проверяет, как выглядят его лицо, его волосы и линия между лицом и волосами. Перехватив мой взгляд, он подмигнул мне. Отец в зеркале — это было еще более странно, чем отец в зале.
— Это первая настоящая стрижка в ее жизни, — сказал он.
— Она у вас станет прелесть, вот увидите, — сказала парикмахерша, и я почувствовала, что на меня возлагают некие таинственные надежды.
— И кем же ты станешь, когда вырастешь? — спросила она у меня. — Хочешь стать парикмахером? Как я?
Я не знала, как с ней разговаривать. Она начала стричь.
— По-моему, это большой секрет, — сказал отец, чтобы я могла опровергнуть его слова. Мои волосы сыпались мне на плечи и на пол.
— Я буду монашкой, — сказала я. Парикмахерша рассмеялась, и это мне не понравилось, так как я вообще-то хотела к ней подольститься. Монашек все время стригут.
— Или астронавтом, — сказал мой папа. — С нее станется.
И я вновь обнаружила его у себя в голове. В тепле и уюте.
Вот такой страх мне внушает Люб-Вагонетка. Меня страшит тот факт, что я слишком много знаю и все равно ничего не понимаю. Меня страшит ее лак для ногтей — на дряхлых-дряхлых руках. Меня страшит ее кабинет, заваленный загубленными пленками и их загубленными жизнями — пленками, которые полны реальных лиц и сентиментальных монтажных срезов, которые похожи на состриженные, гниющие волосы. А состригали их, чтобы сделать больно.
ЧТО ВСТАВИШЬ
Дома я включаю музыку, потому что все стены белы и потому что я скучаю по Стивену, который в этой музыке растворился. Я делаю музыку громче — пусть она, оглушительная и чистая, отмоет меня. Она заполняет белую комнату, потом врывается в меня — и затопляет весь остальной дом. Гобой, не делая паузы между частями, взбегает по лестнице и скатывается назад по перилам; разрастаясь, он оборачивается точной копией двери и отпирает замок; и от его звуков кажется, будто веселиться — самое печальное занятие на свете. Он окутывает стулья и расплющивает зеркало, он смешивается со светом, который моментально твердеет. Но едва я успела сделаться этой сотканной из музыки комнатой, которая все время расширяется, сохраняя прежнюю величину… едва я успела оказаться внутри и снаружи сразу, едва я успела окаменеть — слышится вздох, отчетливый и близкий.
В комнате кто-то есть, или в музыке кто-то есть, и меня преследует ощущение, что этот загадочный «кто-то» определенно мертв.
Опять шум — на сей раз сверху. Опять вздох у меня над ухом — В МОЕМ УХЕ. Гобой играет себе дальше, звучит чуть пожиже, чуть сконфуженно — шум сверху не дает ему расшалиться. Опять вздох, шумный, но извиняющийся — «вот он я» — и исходит он из динамиков «сидюка». Вздыхает гобоист. Если я опять поставлю эту пьесу, он, вероятно, опять вздохнет — на том же месте. Поскольку звук вздохов меня как-то не утешает, я выключаю «сидюк» и начинаю слушать тишину, которая, впрочем, еще страшнее.
Сверху доносится приглушенный шелест. Кто-то что-то волочит — вероятно, полный мешок расчлененных тел. Затем — безмолвие. Я все еще слышу дыхание, но на сей раз свое собственное — или вздохи дома, или пар, бьющий из ноздрей типа, который шурует наверху, или это тихонько сдуваются легкие трупа, который он на себе тащит.
Проходя мимо кухни, я просовываю руку в дверной проем и хватаю банку с черносмородинным джемом, ибо метательный снаряд надежнее ножа. Поднявшись на полмарша по лестнице, я слышу какой-то скрежет, сопровождаемый хлюпаньем и чмоканьем. И «шлеп» — в стенку ударяется что-то мокрое.
— Ау? — говорю я, потому что я набитая дура.
Молчание. Вновь «хлюп-чмок-ш-р-р». Вновь молчание. Ясно одно — неизвестный находится в моей спальне. По одной, как протезы, переставляю ноги со ступеньки на ступеньку, пересекаю лестничную площадку, распахиваю дверь моей комнаты.
Спальня летит стремглав: верхний левый угол, потолок, подоконник, кресло. Мои ошалелые глаза никак не сообразят, что надо остановиться и осмотреть все пристально. Впрочем, в спальне никогошеньки нет. И почему же, объясните мне, я слышу в пустой комнате неспешные шаги, которые все ближе и ближе?
— Я бы попросила.
Шаги останавливаются. Слышится уже знакомый хлюпоскрежет. На секунду мне кажется, что он исходит из моего собственного горла.
— Стивен, перестань. Это ты?
Из потолка высовывается нога. Я смотрю на нее. Из потолка высовывается вторая нога. Ноги скрещиваются. Правая пинает воздух. От этого движения из потолка вываливается торс, ненадолго зависает, упершись подмышками в перекрытия, но тут же появляются локти, плечи, голова, кисти рук и банка с краской. Все это совершает посадку на моей кровати — краска, правда, еще и заливает пол.
Стивен красил чердак.
Я смотрю на озеро белизны, которое льется водопадом с края моей постели и растекается по полу. Смотрю на свою ладонь — оказывается, я уронила джем. Смотрю на Стивена. Этот засунул в рот свой большой палец.
— У меня кровь идет, — говорит он.
— Ты этого достоин.
— Нет. Я хочу сказать: У МЕНЯ КРОВЬ.
— Где? — тут и смотреть-то не на что, жалкое алое пятнышко тонет в белизне краски, превращается в бурое.
Пора стукнуть по столу кулаком. Чтоб больше ничего не красил.
— А половицы? — говорю я. — А под половицами?
Может, он еще желает, чтобы я черепицу ободрала с крыши? И как быть с зазорами между кирпичами? Не говоря уже о канализационных трубах и том, что внутри них — со Стивена станется.
В последний раз набиваю ведро отложениями миссис Двайэр. Чек из «Остоми-продактз» на Парнелл-стрит на некую покупку, название которой я расшифровывать не хочу и вообще надеюсь, что она устарела. Стишок о родах: «Большому члену — большая корона/что вставишь, то вынешь — важней нет закона». Все это найдено в дыре над моей кроватью, между слоями обоев, наклеенных по головокружительно-косой линии — обоев с монотонным узором из золотисто-зеленых русалок, которым, как и миссис О’Двайэр, уже некуда было приткнуть мужчину.
НЕВЕЛИКА РАЗНИЦА
В офисе Фрэнк показывает мне свою жену или показывает мне фото своей жены — разница невелика.
Он говорит, что так и не проявил большую часть пленок — вдруг получится не то, что ему запомнилось. Они валялись у него дома в беспорядке, точно неотправленные письма, пока, наконец, он не раскопал их, не отнес в лабораторию и не выложил на прилавок с улыбкой, выцветшей и оптимистичной, как химикаты — вот, знаете ли, раскачался после стольких-то лет…
— Нет, ты погляди! — говорит он, как бы намекая, что в чисто количественном отношении никогда не переставал любить свою жену, ибо почти все кадры — ее портреты (словно его глаз всегда знал то, чего не могло шепнуть на ушко сердце). Это не обычные супружеские фотки. Она не стоит перед роскошным видом, уперев руку в бедро и щурясь на солнце. В фотографии Фрэнк, безусловно, мастер. Часто его жена движется, а цвета смазаны. Он снимает ее просто так, как случайного прохожего на улице. В редких случаях она фиксирует его присутствие уголком глаза, но чаще она абсолютна, замкнута на себе и встревожена.