Страница 65 из 89
— Клянусь всем, что для меня дорого. Клянусь памятью вашего сына!
— Подойди сюда… графиня. Сядь! — старик указал на обитую синим сукном скамеечку у своих закутанных ног.
Вблизи это одеяло — тёмно-бордовое. Как засохшая кровь.
Ну что хрычу еще надо? Оставит он Ирию в живых или нет?
Вблизи его лицо — еще страшнее. Изборожденное морщинами и бесчисленными красными жилками.
Склоняется.
Когтистая птичья лапа цепко стиснула подбородок гостьи:
— Страшись, если лжешь!
Ощущение, что шипящий голос исходит не из почти безгубого старческого рта. Из самих угольно-черных глаз с почти алыми белками. Горящих больным лихорадочным огнем.
В молодости эти глаза наверняка были красивы. А доживший до старости Анри стал бы копией этого дряхлого злобного коршуна?
А сама Ирия — чьей? Карлотты?
Возможно, смерть в юности — не самое страшное зло. Но прежде времени в Бездну всё равно — неохота.
— Я не лгу.
Ни единым словом. Анри был Ирии дорог.
Был. И есть.
Она вздрогнула, встряхнула головой, смахивая слезу и отгоняя ее верных, неразлучных сестер… Еще бы удалось разжать и невидимый ледяной кулак, стиснувший сердце! А заодно — тоже ледяные, но вполне живые жесткие пальцы, острыми клещами впившиеся в подбородок. Ладно хоть не в горло!
— Боишься?!
— Нет, — честно ответила девушка, в упор глядя в уставшие ненавидеть глаза.
Чужой старик, вцепившийся тебе в челюсть, не страшнее любимого человека, подписавшего твой смертный приговор. Ничуть не страшнее. Вот если мерзавцу еще что в голову придет…
Но герцог-коршун уже разжал хватку:
— Налей вина.
Ирия бросила на него малость ошалевший взгляд. Лицо еще ощущает следы его пальцев. Не исключено, что завтра проявится синяк.
Ну и змеи с ним! У Эйды когда-то синяки не только на лице были… А сама Ирия в детстве вечно ходила в царапинах — и ничего.
— Налей вина… графиня! — чуть раздраженно повторил старик. Махнув рукой куда-то в сторону наглухо задрапированного окна.
А, вот — трехногий столик рядом с портьерой. Шедевр работы очередного сверхталантливого мастера веков ушедших.
Столешница сливается с полутьмой комнаты. Смутно темнеет бордовый графин. Под цвет стариковского одеяла.
— И себе, — добавил Ральф Тенмар.
Жидкость цвета очень темного рубина наполняет высокий прозрачный бокал. Один из пяти, выстроенных в ряд на лакированном столике. Издали их не видать — как и батальную сцену на подносе. Только совсем вблизи.
Разглядишь тут что лишний раз — если старик свечи экономит.
И гардину на окне вряд ли отодвинут до весны, а жаль! Там, наверное, сейчас ясная и звездная зимняя ночь. Или зимний вечер, или утро.
Темнеет зимой рано, а рассветает поздно. Ирия с этой болезнью совсем запуталась со сменой дня и ночи.
Если она выживет сегодня — настежь распахнет в комнате все рамы. Если, конечно комнату гостье еще оставят…
Распахнет — и увидит яркую луну и россыпь мерцающих звёзд!
А пока есть лишь чужой полумрак чужих апартаментов чужого замка… Хотя какой теперь считать своим?
Полумрак — и живой сгусток ненависти и злобы. С коим нужно пить горьковатое вино. И говорить. Даже если совсем не хочешь. Ни того, ни другого.
Догорают тусклые свечи, тоскливо колотит в ставни одинокий ветер. Молчит старый герцог, вот-вот опустеет изящный бокал. И закончится время.
А в одной из галерей высокомерно усмехается со стены молодой, аристократично прекрасный двойник Ральфа Тенмара. Нестареющий.
— Тебе нравится вкус этого вина?
Яд там, что ли? Ну и пусть.
Ирия отхлебнула глоток побольше. Поморщилась. Усмехнулась.
— Он — непривычен.
— Я спросил не об этом.
— Бывало и хуже.
Лучше яд в вине, чем в словах и деяниях родных. Бывших и настоящих.
— Оно настояно на полыни. После него кажется сладким любое другое. А когда привыкнешь к нему — никакого другого уже не захочешь. Ты можешь остаться в моем замке. Тебя будут называть Ирэн Вегрэ, моей племянницей. Катрин позаботится о тебе. Иди.
Глава пятая
Известие, что его хочет видеть родная маменька, лорду Тарренту привез монах-леонардит.
Первым порывом стало — отказать. В конце концов, Леон ничем ей не обязан и ничего не должен. А навредить ему она не в силах! И не будет в силах уже никогда.
— Сестра Валентина настаивает на вашем визите, — повторил монах, пристально глядя в глаза лорду.
Наглец, да если бы кто другой посмел?! Но как приструнить потерявшего стыд молельщика — если леонардиты подчиняются даже не кардиналу, а лишь своему Магистру? Ответственному исключительно перед Патриаршим Престолом, чтоб им всем!
— Но я ведь имею право отказать ей? — уточнил Таррент, всё еще надеясь от маменьки отделаться.
Она, в конце концов, удалилась от мира. А значит — больше Леону не мать.
А лорд вовсе не обязан встречаться с одной из многочисленных монахинь одного из рядовых аббатств Эвитана. Леон это не договорил, но монах и так отлично понял. Юный лорд хорошо поставил на место наглого инока! Как и ту, что посмела требовать незаслуженных встреч!
— Сестра Валентина предчувствовала подобный ответ, — ничуть не смутился наглый служитель святого Леонарда. Даже тон не изменил, мерзавец! — И просила передать, что разговор пойдет о вашем покойном отце и вашей сестре. А также передавала, что раз вы — ее родной сын, она вынуждена обратиться за советом сначала к вам, прежде чем просить о том же другое лицо. Но ей придется это сделать, если вы не откликнетесь.
— Я увижусь с сестрой Валентиной! — резко бросил Леон.
А вот теперь самое время встать, отойти к окну и полюбоваться погодой. Бушующей на улице метелью.
Монаху будет очень приятно добираться до аббатства! Он ведь не настолько нагл, чтобы рассчитывать на гостеприимство?
И, уже спиной к визитеру, лорд добавил:
— Я вас больше не задерживаю.
— Я был бы рад принять ваше радушное приглашение, но должен срочно вернуться в монастырь, — словно не слыша последней реплики, безупречно вежливо поклонился монах и вышел.
И ведь даже не прикажешь спустить зарвавшегося негодяя с лестницы! Желательно, полуголым. И вышвырнуть за ворота без лошади. Так его путь до монастыря станет еще веселее! А уж если вдогонку еще и собак спустить…
Юноша в ярости швырнул стоявшим на столе мидантийским графином в стену нового кабинета. Пользоваться отцовским новый лорд Таррент не смог — пришлось отделывать этот.
И теперь Леон оцепенело уставился на винное пятно, изуродовавшее старинный гобелен с медвежьей охотой. Кроваво-красное пятно. Почему-то на груди одной из дам на заднем плане — безоружной всадницы…
Нет, впредь лорд Таррент станет пить только белое вино! От него не остается столь мерзких пятен! Не менять же кабинеты после каждого неприятного визитера…
По дороге юноша успел пожалеть о слишком поспешном решении. Причем дождь и мокрый снег вкупе с пронизывающим ветром сыграли в этом не последнюю роль.
Леону мерещится опасность, как сказала бы любимая…
И уже не проходящая боль сжала сердце. Полина…
Нет, лучше уж думать о матушке — не к ночи будь помянута!
Карлотта отрезана от всех событий и новостей. Заперта в старой, сырой обители, где не живут, а гниют заживо. «Сестре Валентине» не может быть известно ничего!
Думать так в высшей степени разумно… Но против воли вспоминается, как в детстве она всегда знала, что и когда ее сын натворил. Даже если сам Леон был полностью уверен: ни одна живая душа его за этим не видела.
Неважно. Мама всё равно узнает. Узнает всё!
Карлотта Таррент — в монастыре. Ее бывший титул принадлежит теперь другой женщине — куда более его достойной. И леонардиты «сестре Валентине» — не союзники, а тюремщики!
Леон давно вырос. Пора избавиться от старого, никак не проходящего — и совершенно беспричинного! — страха!