Уроки милосердия

Однажды мы с Дарой занимались в моей комнате. Мы строили грандиозные планы, связанные с книгой, которую я писала. Дара ее читала, страница за страницей, и красной ручкой вносила правки — мы считали, что именно так поступают редакторы. Мы собирались переехать в Лондон и снять квартиру: Дара будет работать в издательстве, а я — писать романы. Мы будем пить модные коктейли и танцевать с красивыми мужчинами.

— В нашем мире, — говорила Дара, отбрасывая в сторону исправленную главу, — не будет точек с запятой.

Это было нашим любимым занятием — представлять совершенный мир, где будем верховодить мы с Дарой; место, где можно есть сколько захочешь булочек, не боясь растолстеть; место, где в школах не будет математики; место, где не станут столько внимания уделять правописанию.

Я оторвала взгляд от блокнота, в котором писала.

— Кажется неоконченной, да? Либо точку нужно поставить, либо запятую, но нужно выбрать.

В главе, над которой я трудилась уже час, было всего несколько предложений. Ничего не приходило в голову, и я знала почему. Я слишком устала творить. Вчера ночью родители повздорили, и шум меня разбудил. Я не слышала всей ссоры, но речь шла о миссис Шиманской. Она предлагала спрятать меня с мамой в случае необходимости, но всех нас она приютить не могла. Я не понимала, почему папа так расстроен. Мы с мамой вовсе не собирались от него уезжать.

— В нашем мире, — сказала я, — у каждого будет автомобиль с радиоприемником.

Дара хлопнула себя по животу, глаза ее загорелись.

— Не напоминай мне.

На прошлой неделе мы видели машину у «Водопада» — модного ресторана, где я однажды встретила кинозвезду. Когда из машины вышел шофер, мы услышали, как откуда-то изнутри льется музыка, проникает в душу и повисает в воздухе, как запах духов. Удивительно представлять, что можно взять музыку с собой в путешествие!

В тот же день я заметила на двери ресторана новую табличку: Psy i żїydzi nie pozwolonо. («Собакам и евреям вход воспрещен».)

Мы слышали рассказы о Хрустальной ночи. У мамы был двоюродный брат, чей магазинчик в Германии сожгли дотла, а наши соседи усыновили мальчика, родителей которого убили во время погрома. Рувим умолял мою сестру эмигрировать в Америку, но Бася не хотела оставлять родителей. Когда она сказала, что мы должны переехать в еврейский квартал, пока не стало еще хуже, отец заявил, что она преувеличивает. Мама кивнула на красивую деревянную буфетную стойку, которая весила килограммов сто и досталась нам от прабабушки. «Разве можно в один чемодан упаковать всю жизнь? — спросила она тогда. — Все воспоминания окажутся позади».

Я поняла, что Дара тоже вспомнила табличку на ресторане, потому что она сказала:

— В нашем мире никаких немцев не будет. — Потом засмеялась. — Бедняжка Минка! Такое впечатление, что тебе становится плохо при одной мысли об этом. Мир без немцев означает мир без герра Бауэра.

Я откладываю в сторону блокнот и придвигаюсь к Даре.

— Сегодня он вызвал меня три раза. Я единственная, кого он за занятие спрашивает больше одного раза.

— Наверное, потому, что ты все время тянешь руку.

Это правда. Немецкий — мой любимый предмет. Нам предоставляли выбор: французский или немецкий. Учительница французского, мадам Жениер, была старой монашкой с огромной бородавкой на подбородке, из которой торчали волосы. Зато учитель немецкого, герр Бауэр, был молодым мужчиной, немного похожим на актера Леона Либгольда, если прищуриться и немного помечтать, — как я обычно и поступала. Иногда, когда он заглядывал мне через плечо, чтобы исправить согласование рода в написанном тексте, я представляла, как он обнимает меня, целует и предлагает убежать с ним. Как будто подобное возможно между учителем и ученицей или христианином и иудейкой! Но герр Бауэр был очень симпатичным, и мне хотелось, чтобы он меня заметил, поэтому я посещала все занятия, какие он вел: немецкую грамматику, устную практику, литературу. Я была его лучшей ученицей, «звездой». Мы встречались с ним во время обеда, чтобы попрактиковаться в немецком.

— Glauben Sie, dass es regnen wird? — спрашивал он. («Полагаете, будет дождь?») — Ach ja, ich denke wir sollten mit, schlechtem Wetter rechen. («Да, мне кажется, нам стоит ожидать ненастья».) Иногда герр Бауэр даже позволял себе шутить со мной по-немецки. Noch eine weitere langweilige Besprechung! («Очередное скучное заседание!») — бросал он мимоходом, идя по коридору с отцом Янковяком и вежливо улыбаясь. Он знал, что священник не поймет ни слова, но я-то все понимала!

— Сегодня я заставила его покраснеть, — улыбнувшись, призналась я. — Сказала, что пишу стихи, и спросила его, как по-немецки будет: «Он заключил ее в свои объятия, и от поцелуя у нее дыхание перехватило». Надеялась, что, вместо того чтобы рассказывать, он мне это покажет.

— Ух ты! — вздрогнула Дара. — От одной мысли о немецком поцелуе у меня мурашки бегут по коже.

— Не смей так говорить! Герр Бауэр не такой. Он никогда не говорит со мной о войне. Он слишком образован для этого. Кроме того, если всех немцев стричь под одну гребенку, то чем мы отличаемся от тех, кто стрижет под одну гребенку всех евреев?

Дара взяла с прикроватной тумбочки книгу.

— Ох, герр Бауэр, — проворковала она, — я готова идти за вами на край света. В Берлин. Ой, подождите, это же одно и то же, не так ли? — Она прижимает книгу к лицу и делает вид, что целует ее.

Я почувствовала вспышку раздражения. Дара была красавицей с длинной шеей и фигурой танцовщицы. Я не смеялась над тем, что она водила за нос нескольких парней одновременно, которые постоянно толпились вокруг нее на вечеринках, соревнуясь за честь принести своей даме пунш или конфету.

— Это даже и к лучшему, — заявила она, отбрасывая книгу в сторону. — Если ты начнешь бегать за профессором-немцем, то разобьешь сердце Йосеку.

Теперь настала моя очередь краснеть. Йосек Шапиро — мальчик, который не удостоил Дару второго взгляда. Он никогда не приглашал меня на прогулку, никогда не делал комплиментов по поводу моего свитера или прически, но последний раз, когда мы ездили на пикник на озеро возле фабрики, он целый час провел со мной, беседуя о моей книге. Его совсем недавно приняли на работу в «Хронику», он был на три года старше меня, но, казалось, не видел ничего смешного в том, что я верила: однажды мой роман опубликуют!

— Знаешь, — сказала Дара, указывая на страницы, которые прочла, — это на самом деле всего лишь рассказ о любви.

— А что не так?

— Любовный роман — это совсем не роман. Людям не нужны счастливые концы. Им подавай конфликты. Читателю нравится, когда героиня влюбляется в человека, с которым не будет вместе никогда. — Она улыбнулась мне. — Я просто хочу сказать, что Аня — скучная.

При этих словах я заливаюсь смехом.

— Она же списана с тебя и с меня!

— Тогда, наверное, мы обе зануды. — Дара садится, скрестив ноги. — Может быть, нам стоит избавиться от национальных черт. Думаю, я могла бы быть дамой, которая подъезжает к ресторану в автомобиле с радио.

Я закатила глаза.

— Хорошо. А я — английской королевой.

Дара схватила меня за руку.

— Давай сделаем что-нибудь из ряда вон выходящее!

— Отлично, — ответила я. — Завтра я не стану сдавать домашнюю работу по немецкому.

— Нет-нет! Что-нибудь глобальное. — Она улыбнулась. — Мы могли бы выпить водки в «Гранд-Отеле».

Я фыркнула.

— Кто станет обслуживать двух девочек?

— Мы не будем похожи на девочек. Можно же стащить что-нибудь из маминого шкафа.

Мама убила бы меня, если бы узнала.

Моя мама обладает шестым чувством. Готова поклясться, что у нее есть глаза на затылке: она тут же ловила меня, когда я пыталась отведать жаркое прямо из кастрюли еще до того, как подадут ужин, или сразу узнавала, если я в спальне писала свою историю вместо того, чтобы делать уроки.

— Когда ей не о чем волноваться, она волнуется обо мне.

Неожиданно из гостиной раздался вопль. Я побежала туда, за мной следом бросилась Дара. Отец похлопывал по спине Рувима, мама обнимала Басю.