Страница 97 из 119
Поклонившись, я взял чемодан и закрыл за собой дверь. На улице встретил завязавшего бухать Сэма, казака со второго этажа нашего подъезда. Пока ждал трамвая, вкратце пересказал о видениях, о душах. Я доверял ему. Среди казаков редко попадались позорные крысятники, способные обворовать того, за чей счет пьют. На них можно было положиться что в драке, что в других жизненных ситуациях. Не предадут, не оставят в беде. С одним условием, что увидели в тебе своего.
— Белка, — уверенно констатировал потолстевший Сэм. — Это накрыла натуральная белка. Ты поосторожнее, а то загремишь в Ковалевку. Один раз со мной тоже приключилось. После очередного запоя глянул в окно, а на балконе мужик. Думаю, как же он забрался туда, с земли высоко, лестницу же он с собой не притащил! Крикнул, эй, ты, мудила, дергай отсюда, пока по башке не схлопотал. Молчит, улыбается. Я пошел за молотком, когда вернулся, его уже нет. Страшно стало, думаю, пора завязывать.
— Но я не пил дней десять, — запротестовал я. — Картины яркие, краски сочные. И не разговаривал, душа сама говорила с душами, понимаешь? Тем более, о таких вещах, о которых люди только догадываются.
— Не знаю, — засомневался Сэм. — Может быть, особенно про седьмое небо. Но ты все равно завязывай. Так недолго и чокнуться.
— Само собой, — согласился я. — Заскочу к Людмиле и умотаю к матери. Буду там над рукописью работать.
— Правильно. Давай, желаю удачи.
В этот раз Людмила открыла. Не задавая лишних вопросов, пропустила в комнату. Данилка возился в кроватке. Заметив меня, ухватился ручками за высокие края, поднялся, с любопытством оглядел с ног до головы. Однажды, когда ему было всего полгодика, Людмила приехала с ним ко мне, привезла литровую банку супа. Я как раз отходил от запоя. Схватив ложку. С жадностью начал хлебать прямо из банки. И поразился, с каким интересом, удивлением, одновременно со взрослым любопытством сын наблюдает за моими действиями. Мол, ничего себе, папка уминает за обе щеки. Сейчас в глазах Данилки появился тот-же недетский интерес, говорящий о том, что сын понимает больше его годовалых сверстников. Конечно, родители не молодые, какой-никакой опыт передать сумели. Я наклонился, поцеловал пацаненка в щеку.
— Сегодня отдохни, а завтра пойдешь за билетами, — услышав о моих приключениях, посоветовала Людмила. — Лучше уехать, чем терзать себя здесь. Украденных денег и вещей не вернешь. В тот раз не вернул, когда друг ограбил, в этот и подавно. А у родных хоть успокоишься. Глядишь, и пить бросишь. Правда, Данилка привык спать со мной, не знаю, как он будет вести себя ночью в кроватке. Еще замерзнет.
— Постели на полу, — чувствуя, что по телу разливается бесподобное состояние покоя, подсказал я. О, это приятнейшее расслабление после пьяного ада, этот бальзам на душу. Несколько дней, и я бы встал на ноги. Всего несколько дней, чтобы как сейчас, приносили покушать, погладили по плечам, по спине. Тогда поднимусь, напрочь отвергнув прошлое, начав все заново. Я заплачу, деньги есть, я не выскажу ни одной претензии. Пусть на полу, пусть под порогом. Зато в спокойной обстановке, в тишине. Не в ледяной разгромленной комнате с мерзкой возней садистов за дверью, а в крохотном теплом уголке со старой мебелью, с кроваткой сына посередине, с его непонятным лепетом и голосом, по-прежнему признающей меня, Людмилы.
На следующее утро на вокзал я так и не поехал, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. То же самое повторилось и на другой день. Поднялась температура, я где-то подхватил простуду. На третьи сутки Антон с друзьями всю ночь хлопал дверью в комнату умершего деда. Громко и нервно. Он затеял там ремонт. Пацаны курили. Визгливо смеялись. Я вышел, сделал замечание, напомнив, что матери с бабушкой необходимо отдохнуть, ребенок тоже может проснуться. Антон молча криво усмехнулся, он чувствовал себя уже хозяином. Вечером Людмила спросила, когда я собираюсь уезжать. Данилке в кроватке холодно, и вообще, я же попросился только на одну ночь. Мечты о приходе долгожданного душевного равновесия испарились, о пополнении физических сил тоже. Намеки о том, что мне нужно еще немного времени, Людмила отвергла. Я перебрался на пол, прекрасно осознавая — пора уходить домой. Но там по прежнему страшно, значит, уезжать. На четвертый день с утра, положив на стол сто тысяч рублей, я взял чемодан и по обледенелой дороге поплелся на вокзал. Перед глазами по прежнему плясали красные круги, правда, они уменьшились в размерах. Температура не спадала. Подташнивало, пошатывало, колени дрожали. Слава Богу. Что коллекция монет в целости и сохранности, акции АО, о которых как-то забыл ввиду неплатежей по ним, тоже. Как принес их в пьяном угаре, так больше и не вспоминал. Купив билет на ближайший поезд до Москвы, разжевал несколько таблеток тазепама, закусил валидолом и влез в вагон. Не помню, как добрался до столицы, потом на автобусе двести с лишним километров до Козельска. Когда дотащился до военного городка и позвонил в дверь квартиры матери, наступил поздний вечер. Старуха в спортивном трико выглянула в щель. Она меня не узнавала. Изменился даже голос.
— Я это, мать, я, — поправляя старую шапку, сообщил я.
— Господи, на кого ты похож, — залопотала старуха. — В роду у нас бродяг не было.
— Обокрали, мать. Все вынесли.
— Ничего, сынок, обойдется, — сразу сообразила она, отходя в сторону. — Проходи, согреешься, чайку с вареньем попьем.
За чаем рассказал все, не приукрашивая и не выгораживая себя. Сорвался, запил, ограбили. Над рукописью новой книги давно не работал, занимался коммерцией. Приехал сюда в надежде подняться на ноги.
— Бог с ними, с деньгами и вещами. Ничего, наживешь, — внимательно выслушав меня, вздохнула мать. — Я тоже, сынок, спекулирую. Семьдесят три года в марте, а наберу водки в магазине и торгую по ночам. Всю жизнь как проклятая крутилась, а пенсия с ноготь на мизинце. За квартиру заплати, за свет, за телефон, за мусор тоже, не считая других плат неизвестно за что. За воздух разве осталось. Ельцину такую бы пенсию, пусть бы повертел толстой задницей. Таким как он, сынок, простого труженика не понять, потому что не хуже Горбачева из колхозников. Грязью, навозом, нищетой его не удивишь. Это при царе барин ахал, наезжая в деревни, потому что вырос на пуховых перинах. А этим такая жизнь знакома, сами со свиньями да с телятами росли в одной люльке. Никогда не докажешь, что в подобных условиях человеку жить невозможно. Начнешь говорить, мигом приведут пример из своего детства, мол, сам в говне копался. Не понимают они, и не поймут. Вот у нас из Чечни ребята пришли. До войны были парни как парни, добрые, ласковые. Здравствуйте, говорили, сумку тяжелую помогали донести. А пришли — зверями сделались, потому что кровь им уже не в диковинку. Грабят, режут, насилуют, убивают. Так то, сынок. Слава Богу, что приехал живой. Остальное приложится, была бы не пустая голова на плечах.
— А как братья, сестры? Давно не видел.
— Людочка с Томочкой по прежнему в армии, в ракетных войсках радистами служат. Мужья — старшие офицеры. Нормально живут. Слава бедный сидит. Как связался тогда с политикой, получил срок, теперь перешел в разряд уголовников. А бывшие товарищи, которые из-за его спины побрехивали на Советскую власть, все начальники — демократы. Володя коммерсант, палаток настроил, домики садовые возводит. Тоже, сынок, недавно шлея под хвост попала. Восемнадцать миллионов за неделю ухлопал.
— Влетел на чем?
— Если бы. Запил, не хуже тебя. С друзьями на машины и в деревню, там у него тоже магазин. Весь и пропили. В таком деле друзья и доводят до хорошего. Поит, кормит, работу предоставляет, платит бешеные деньги, а они его подталкивают. То к жене подмажутся, он нервничает, то еще какую пакость подкинут. Завидки берут. На Руси зависть со времен татаро-монгольского ига впереди отваги бежала.
Мы проговорили допоздна, пока усталость не взяла свое. Квартира у матери была двухкомнатная, в одной из них я и устроился. Несколько дней прошли нормально. Заскакивал вечно занятый младший брат Владимир, подковырнул насчет моей уж больно «модной» одежды. Снова умотал по нескончаемым делам. Старшая дочка за доллары училась в престижном институте на экономическом факультете, младшая пока держалась за материну юбку. От сытой еды у меня открылся понос. Надо бы на время прекратить жрать все подряд, но истощенный организм требовал свое, и я с утра до позднего вечера метал за обе щеки, не обращая внимания на звонивших в дверь после закрытия магазина алкоголиков, преимущественно солдат, офицеров с женами из расположенной в городке войсковой части. Однажды постучали совершенно другие люди. Я как раз читал книгу, когда услышал тревожный голос матери: