Страница 20 из 23
Превратность
Перевод К. Бальмонта
Цветок чуть глянет – и умрет.Проживши день всего;Мираж восторга нам сверкнет,Глядишь – и нет его.Непрочен счастия привет:Во тьме ночной житейских бедОн – беглых молний свет.Как красота души хрупка,Как редок дружбы смех,И как в любви нас ждет тоскаЗа краткий миг утех!Но пусть восторг промчится сном, —Всегда мы то переживем,Что мы своим зовем!Пока лазурны небеса,Покуда ясен день,Пока блестит цветов красаИ медлит скорби тень, —Мгновенья быстрые считай,Отдайся райским снам, мечтай,Пробудишься – рыдай!Любовь, Желанье, Чаянье и Страх
Перевод К. Бальмонта
…И многих ранило то сильное дитя,Чье имя, если верить, Наслажденье;А близ него, лучом безмерных чар блестя,Четыре Женщины, простершие владеньеНад воздухом, над морем и землей,Ничто не избежит влиянья власти той.Их имена тебе скажу я:Любовь, Желанье, Чаянье и Страх,Всегда светясь в своих мечтах,В своей победности ликуяИ нас волненьями томя,Они правители над теми четырьмяСтихиями, что образуют сердце,И каждая свою имеет часть,То сила служит им, то случай даст им власть,То хитрость им – как узенькая дверца,И царство бедное терзают все они.Пред сердцем – зеркалом Желание играет,И дух, что в сердце обитает,Увидя нежные огни,Каким-то ликом зачарованИ сладостным хотеньем скован,Обняться хочет с тем, что в зеркале пред ним,И, заблуждением обманут огневым,Презрел бы мстительные стрелы,Опасность, боль со смертным сном,Но Страх безгласный, Страх несмелыйОцепеняющим касается копьем,И, как ручей оледенелый,Кровь теплая сгустилась в нем:Не смея говорить ни взглядом, ни движеньем,Оно внутри горит надменным преклоненьем.О, сердце бедное, как жалко билось ты!Меж робким Страхом и Желаньем!Печальна жизнь была того, кто все мечтыСмешал с томленьем и терзаньем:Ты билось в нем, всегда, везде,Как птица дикая в редеющем гнезде.Но даже у свирепого ЖеланьяЕго исторгнула любовь,И в самой ране сердце вновьНашло блаженство сладкого мечтанья,И в нежных взорах состраданьяОно так много сил нашло,Что вынесло легко все тонкие терзанья,Утрату, грусть, боязнь, все трепетное зло.А там и Чаянье пришло,Что для сегодня в днях грядущихБерет взаймы надежд цветущихИ блесков нового огня,И Страх бессильный поскорееБежать, как ночь бежит от дня.Когда, туман с высот гоня,Заря нисходит пламенея, —И сердце вновь себя нашло,Перетерпев ночное зло.Четыре легкие виденьяВначале мира рождены,И по решенью НаслажденьяДано им сердце во владеньеСо дней забытой старины.И, как веселый лик ВесныС собою ласточку приводит,Так с Наслажденьем происходит,Что от него печаль и сныНисходят в сердце, и с тоскоюОно спешит за той рукою,Которой было пронзено,Но каждый раз, когда оно,Как заяц загнанный, стремитсяУ рыси в логовище скрыться,Желанье, Чаянье, ЛюбовьИ Страх дрожащий, вновь и вновь,Спешат, – чтоб с ним соединиться.Джиневра. Перевод К. Бальмонта
Испугана, бледна, изумлена,Как тот, кто видит солнце после сна,Из комнаты идя походкой шаткой,Где смертной был он скован лихорадкой, —Ошеломленной спутанной мечтойБеспомощно ловя неясный ройЗнакомых форм, и ликов, и предметов,В сиянии каких-то новых светов, —Как бы безумьем странных снов горя,Джиневра отошла от алтаря;Обеты, что уста ее сказали,Как дикий звон, донесшийся из дали,Врывались в помрачненный мозг ее,Качая разногласие свое.Так шла она, и под вуалью брачнойПрозрачность щек вдвойне была прозрачной,И алость губ вдвойне была красна,И волосы темнее: так лунаЛучом темнит; сияли украшенья,Горели драгоценные каменья,Она едва их видела, и ейБыл тягостен весь этот блеск огней,Он в ней будил неясное страданье,Ее томил он хаосом сиянья.Она была пленительна, лунаВ одежде светлых туч не так нежна;Горел огонь в ее склоненном взоре,И бриллианты в головном убореОтветным блеском, в искристых лучах,На мраморных горели ступеняхТой лестницы, что, зеркалом для взора,Вела к простору улиц и собора;И след ее воздушных нежных ногСтирал тот блеск, минутный тот намек.За ней подруги светлой шли толпою,Одни, тайком казняся над собою,Завистливой мечтой к тому скользя,Чему совсем завидовать нельзя;Другие, полны нежного участья,Лелеяли мечту чужого счастья;Иные грустно думали о том,Что скучен, темен их родимый дом;Иные же мечтали с восхищеньемО том, что вечно ласковым виденьемПред девушкой неопытной встает,Ее от неба ясного зовет,От всех родных, куда-то вдаль, к туману,К великому житейскому обману.Но все они ушли, и, в забытьи,Глядя на руки белые свои,Она стоит одна в саду зеленом;И светлый воздух полон странным звоном,Беснуяся, кричат колокола,Их музыка так дико-весела.Насильственно берет она вниманье,Лазурное убито ей молчанье;Она была как тот, кто, видя сон,Во сне постиг, что спит и грезит онИ лишь непрочно предан усыпленью, —Как вдруг пред ней, подобный привиденью,Антонио предстал, и, как она,Он бледен был; в глазах была виднаОбида, скорбь, тоска, и он с укором,Невесту смерив пылким гордым взором,Сказал: «Так что же, так ты мне верна?»И тотчас же, как тот, кто ото снаБыл резко пробужден лучом жестокимИ светом дня мучительно-широкимС дремотною мечтою разлучен,И должен встать, и позабыть свой сон, —Джиневра на Антонио взглянула,Сдержала крик, с трудом передохнула,Кровь хлынула ей к сердцу, и онаСказала так, прекрасна и бледна:«О, милый, если зло или сомненье,Насилие родных иль подозренье,Привычка, время, случай, жалкий страх,Иль месть, иль что-нибудь в глазах, в словахСпособны быть для нас змеиным взглядомИ отравить любовь горячим ядом,Тогда, – тогда с тобой не любим мы —И если гроб, что полон душной тьмы,Безмолвный гроб, что тесно обнимаетИ жертву у тирана отнимает,Нас разлучить способен, о, тогдаС тобой мы не любили никогда».«Но разве миг, спеша за мигом снова,К Герарди, в тишину его алькова,Тебя не увлечет? Мой темный рокВ твоем кольце не видит ли залог, —Хотел сказать он, – нежных обещаний,Нарушенных, расторгнутых мечтаний».Но, золотое сняв с себя кольцоИ не меняя бледное лицо,Она сказала с грустью неземною:«Возьми его в залог, что пред тобоюЯ буду, как была, всегда верна,И наш союз порвет лишь смерть одна.Уж я мертва, умру через мгновенье,Колоколов ликующее пеньеСмешается с напевом панихид,Их музыка – ты слышишь? – говорит:„Мы это тело в саван облекаем,Его от ложа к гробу отторгаем”.Цветы, что в брачной комнате моейРассыпаны, во всей красе своей,Мой гроб собой украсят, доцветая,И отцветет фиалка молодаяНе прежде, чем Джиневра». И, бледна,Она своей мечтой побеждена,В груди слабеет голос, взор туманен,И самый воздух вкруг нее так странен,Как будто в ясный полдень – страх проник,И вот она лишь тень, лишь смутный лик:Так тени из могил и так пророкиОб ужасах, – которые далеки,Но к нам идут, – вещают. И, смущен,Как тот, кто преступленьем отягчен,Как тот, кто под давлением испуга,Оговорив товарища и друга,В его глазах упрек не прочитав,Дрожит пред тем, пред кем он так не прав,И в приговоре с ним хотел бы слиться,Раз приговор не может измениться, —Антонио, робея, ищет слов,Но вот раздался говор голосов,Он отошел, другие к ней подходят,И во дворец ее, дивясь, уводят,С ней девушки о чем-то говорят,Она меняет пышный свой наряд,Они уходят, медля у порога,Ей надо отдохнуть теперь немного,И вот, раскрыв глаза, лежит она,В слабеющем сиянии бледна.День быстро меркнет с ропотом чуть слышным,И гости собрались в чертоге пышном;Сияет красота вдвойне светлейПод взором зачарованных очей,И, на себе влюбленность отражая,На миг она живет в них блеском Рая.Толпа спокойней, чем безмолвный лес,Где шепчет лишь любовь средь мглы завес;Вино горит огнем в сердцах остывших,А для сердец, свой жар с другими сливших,Поют с волшебной негой голоса,Им, детям солнца, музыка – роса:Здесь многие впервые вместе будут,Но, разлучась, друг друга не забудут,Пред многими здесь искрится звезда,Что раньше не горела никогда,Очарованье вздоха, слова, взгляда,Власть юности, рассветная услада;Разорван жизни будничной покров, —И как весь мир, стряхнув оковы снов,Когда землетрясенье наступает,Ликует и беды своей не знает,И ветер, над цветами прошептав,Их аромат роняет между трав,И шар земной в восторге пробужденьяВо всех сердцах рождает наслажденье,Ликуют горы, долы и моря,Сияньем ослепительным горя,Как будто бы грядущее с минувшимСошлись в одном мгновении сверкнувшем, —Так у Герарди пиршественный залОгнями и веселием блистал,Но кто-то, взоры вкруг себя бросая,Промолвил вслух: «А где же молодая?»Тогда одна из девушек ушла,И, прежде чем, как вестник дня, – светла,Она придет, среди гостей молчаньеВозникло красноречьем ожиданья,Сердца, еще не видя красоту,Уж полны ей и ткут свою мечту;Потом в сердцах возникло изумленье,И страх за ним восстал, как привиденье;От гостя к гостю шепот долетел,И каждый, услыхав его, бледнел,Все громче он и громче становился,И вот Герарди меж гостей явился,Печалью показной исполнен он,Кругом рыданье, слышен чей-то стон.Что ж значит скорбь, – как саван распростертый?Увы, они нашли Джиневру мертвой,Да, мертвой, если это смерть – лежатьБез пульса, не вздыхать и не дышать,Быть белою, холодной, восковою,С глазами, что как будто над собоюСмеются мертвым светом без лучей,Стеклянностью безжизненных очей.Да, мертвой, если это смерть – дыханьеЗемлистое и льдистый свет, молчанье,И в страхе дыбом волосы встают,Как будто дух чумы нашел приютВот тут, вот здесь, и в мертвенном покоеГлухой земле он отдает земное,За быстрой вспышкой вдруг приводит мглу.За блеском дым рождает и золу:Ночь мысли так нас тесно обнимает,Что наша мысль о смерти нашей знаетЛишь то, что может знать о жизни сон,Который умер, прежде чем рожден.Пир свадебный – отрада так обманна —Стал похоронным празднеством нежданно;С тяжелым сердцем, взор склонивши свой,Печально все отправились домой;И слезы неожиданные лилиНе только те, кто мертвую любили,Во всех сердцах открылся их родник,Затем что никогда уж этот ликПред ними в красоте своей не встанет,Улыбкой грусть в их сердце не обманет.Над пиршеством покинутым огниТо здесь, то там светились, и ониВ пустом унылом зале освещалиКак бы туман густеющей печали,Как будто бы, людской покинув ум,Проникла в воздух тяжесть темных дум.Еще с Герарди медлили иные,Друзья умершей, ее родные,И тупо утешенья слушал он,В которых не нуждался: не зажженЛюбовью был в нем дух, и лишь смущеньеОн чувствовал, лишь страх, не огорченье,Их шепотом зловещим смущена,Еще как бы полнее тишина;Одни из них беспомощно рыдали,Другие в тихой медлили печалиИ плакали безмолвно, а иной,Склонясь к столу и скован тишиной,Вдруг вздрагивал, когда из коридоров,Из комнат, где сияньем скорбным взоровПодруги обнимали мертвый лик,Внезапно раздавался резкий крик,И свечи в ветре дымно трепетали,Огнем как бы ответствуя печали;Раздался звон, глухой, как гул псалмов,Священники пришли на этот зовИ вновь ушли, увидев, что могилаВсе прегрешенья мертвой отпустила,И плакальщиц тогда явился рой,Чтоб над Джиневрой плакать молодой.