Страница 4 из 20
Там Руфь стояла, предаваясь мечтам, пока ее не вернул к действительности голос, раздавшийся над самым ухом. С одной из танцевавших молодых дам случилась маленькая неприятность. На ней было платье из легчайшего газа, подхваченное букетами. Один из букетов оторвался во время танца, и юбки волочились по земле. Чтобы поправить эту беду, дама попросила своего кавалера проводить ее в переднюю, где находились швеи. Там оказалась одна только Руфь.
— Мне уйти? — спросил джентльмен. — Необходимо ли мое отсутствие?
— О нет! — ответила леди. — Несколько стежков, и все исправлено. Да я и боюсь войти одна в эту комнату.
Все это она говорила очень весело и любезно. Но вот она обратилась к Руфи:
— Работайте побыстрей, не держите меня здесь целый час! — И голос ее зазвучал резко и повелительно.
Дама была хороша собой, с темными локонами и блестящими черными глазами. Руфь заметила это с первого взгляда, прежде чем встала на колени и принялась за работу. Она заметила также и то, что джентльмен был молод и изящен.
— Ах, этот чудный галоп! Как мне хочется танцевать его! Да скоро ли вы закончите? Как вы копаетесь! Мне так хочется поскорей вернуться, чтобы поспеть к этому галопу!
И, желая выказать милое ребяческое нетерпение, она начала под веселую музыку оркестра выбивать ножкой такт. Это беспрерывное движение мешало Руфи зашивать платье, и она подняла голову, чтобы попросить даму держаться поспокойнее. Но тут глаза ее встретились с глазами молодого человека, которого, по-видимому, очень забавляли грациозные выходки его хорошенькой дамы. Веселость молодого человека заразительно подействовала на Руфь, и она опустила голову, чтобы скрыть улыбку. Но он ее заметил и теперь обратил внимание на эту коленопреклоненную фигуру, всю в черном, с благородной опущенной головкой, составлявшую такой контраст с беспечной, веселой, немного фальшивой девушкой, принимавшей услуги швеи с гордым видом королевы.
— О, мистер Беллингам, как мне совестно, что я вас задерживаю. Как можно так долго копаться с одним швом? Немудрено, что миссис Мейсон так дорого берет за платья, если ее швеи такие неповоротливые.
Дама хотела сострить, но мистер Беллингам не улыбнулся. Он увидел краску негодования на хорошенькой щечке, которая была обращена в его сторону, и, взяв со стола свечу, стал светить Руфи. Она не подняла глаз, чтобы поблагодарить его, — ей было стыдно, что мистер Беллингам заметил ее улыбку.
— Извините, я вас задержала, мэм, — кротко сказала она, закончив работу. — Я боялась, что платье опять порвется, если не пришить покрепче. — И она встала.
— Пусть бы лучше порвалось, но я бы не пропустила этого прелестного галопа, — ответила молодая дама, встряхивая платье, как птичка перья. — Пойдемте, мистер Беллингам, — прибавила она, взглянув на него и ни знаком, ни словом не поблагодарив оказавшую ей помощь девушку.
Это удивило молодого человека, он взял со стола кем-то оставленную там камелию:
— Позвольте мне, мисс Данкомб, вручить от вашего имени этот цветок юной леди за ее умелую работу?
— Пожалуй, — ответила та небрежно.
Руфь взяла цветок и молча наклонила голову. И вот она снова осталась одна.
Вскоре вернулись ее подруги.
— Что случилось с мисс Данкомб? Она сюда заходила? — спрашивали они.
— Ее платье немного порвалось, и я его починила, — спокойно ответила Руфь.
— И мистер Беллингам с ней приходил? Говорят, он на ней женится. Приходил он, Руфь?
— Да, — сказала Руфь и снова смолкла.
Мистер Беллингам всю ночь танцевал и с удовольствием ухаживал за мисс Данкомб. Но он часто посматривал на боковую дверь, возле которой стояли молодые швеи. Когда он различил стройную фигуру девушки с роскошными каштановыми волосами, одетую в черное, глаза его отыскали камелию. Цветок, во всей своей снежной белизне, был тут, на ее груди. И мистеру Беллингаму стало еще веселее, чем прежде.
Холодное, серое утро едва занималось, когда миссис Мейсон и ее ученицы вернулись домой. Фонари уже погасли, но ставни лавок и домов были еще закрыты. Все звуки как-то странно, не так, как днем, отдавались в воздухе. Двое бездомных спали на крыльце, прислонясь к холодной стене, уткнув голову в колени и дрожа от холода.
Руфи посещение бала казалось сном, и теперь она будто возвращалась к действительности. Не скоро удастся ей вновь побывать на бале, услышать звуки музыки, посмотреть на этих блестящих счастливцев, словно принадлежащих к другому, нечеловеческому роду, свободному от забот и горя. Отказывают ли они себе когда-нибудь в желаниях, не говоря уже о потребностях? Их жизненный путь устлан цветами — в буквальном и переносном смысле. Суровая зима и убийственный холод существуют только для нее и подобных ей бедняков, а для мисс Данкомб и ее знакомых — это счастливое время года. Для них и теперь цвели цветы, блистали огни, их окружал комфорт и роскошь, словно подарки сказочных фей. Зима! Знают ли они, как ужасно звучит это слово для бедняка? Что им зима? В то же время Руфи казалось, что мистер Беллингам, по крайней мере, может понять тяжелое положение тех, кто далек от него по своему положению. Она видела, как мистер Беллингам, дрожа от холода, поднимал стекла своей кареты. Руфь в это время внимательно смотрела на него. Ей очень нравилась и, подняв голову, гордо посмотрела кругом, как бы призывая в свидетельницы своих подруг.
— Где юбка от платья леди Фарнхэм? Как, оборки еще не пришиты?! Удивительно. Позвольте спросить, кому поручалась вчера эта работа? — спросила миссис Мейсон, пристально глядя на Руфь.
— Мне, но я не так нашила и должна была все распороть. Извините, пожалуйста.
— Я так и думала. Если работа не закончена или испорчена, то не трудно догадаться, в чьих руках она была.
Подобные замечания Руфи пришлось выслушивать целый день, и именно в тот день, когда она была менее всего готова переносить их спокойно.
После обеда миссис Мейсон нужно было ехать за город. Надавав бездну наставлений, приказаний и запрещений, она наконец ушла. Почувствовав облегчение от ее отсутствия, Руфь положила руки на стол, опустила голову и дала волю тихому плачу.
— Не плачьте, мисс Хилтон!
— Руфь, не обращай внимания на старую змею!
— Как же ты проживешь пять лет, если не привыкнешь оставлять без внимания ее слова?
Так старались утешить и успокоить ее молодые работницы.
Дженни лучше других понимала причины ее горя и знала средство помочь ей.
— А что, если Руфь сходит вместо тебя за покупками, Фанни Бертон? — спросила она. — Воздух освежит ее. Ты ведь не любишь холодного восточного ветра, а Руфи нравится и мороз, и снег, и холод.
Фанни Бертон, высокая девушка с сонным лицом, как раз грелась у огня. Она весьма охотно отказалась от прогулки в сумерках, когда восточный ветер пронзительно задувал по улицам, сметая даже снег.
Без крайней необходимости никто не вышел бы из теплой комнаты. К тому же сумерки свидетельствовали о том, что приближается час чаепития для скромных жителей той части города, где находились лавки. Дойдя до высокого берега реки, где улица круто спускалась к мосту, Руфь увидела перед собой покрытую снегом равнину, от которой темные тучи на небе казались еще темнее, как будто мрак никогда не покидал землю и находил себе здесь убежище во время коротких ночей. У моста, на небольшой наклонной насыпи, куда обыкновенно приставали прогулочные лодочки, играли, несмотря на холод, несколько детей. Один из них забрался в большое корыто и с помощью сломанного весла катался туда-сюда по маленькому заливчику, возбуждая восторг товарищей. Маленький герой вполне овладел их вниманием, и они глядели на него, стоя неподвижно, хотя лица их посинели от холода, а руки все глубже прятались в карманы в тщетной надежде найти там хоть немножко тепла. Дети, должно быть, боялись, что при малейшем движении жестокий ветер насквозь продует их дырявую одежду. Они сжались в кучку и молчали, все глаза были устремлены на юного морехода. Наконец один из ребятишек, завидуя впечатлению, произведенному смелостью его товарища, прервал молчание: