Страница 31 из 33
Особой заботой Саши был Кузьмич. Удалось пронести для него несколько банок сгущенного молока, масло и даже шоколад. И болезнь стала отступать.
Утром тысячи горожан запрудили центральную площадь. Толпа густеет, с кожевенных и металлургических заводов, из порта и с ткацких фабрик спешат новые группы рабочих и моряков. Люди возбуждены, многие обнимаются, целуют друг друга, поют песни.
То и дело возникают ожесточенные короткие споры. Площадь все больше бурлит. Какие-то личности взбираются на ящики, на облучки экипажей, размахивают шляпами, кричат — призывают к «спокойствию и благоразумию», советуют «не устраивать беспорядков, анархии», избрать депутацию к городским властям, а самим разойтись по домам и ждать.
Толпа отвечает негодующими возгласами. Кое-где ораторов стаскивают с импровизированных трибун, передают с рук на руки — они плывут над морем голов и исчезают на краю площади.
Вспыхивает красный флаг. Он все выше, выше… Человек с флагом взбирается на плечи товарищей.
— К тюрьмам, — кричит он. — Все идем к тюрьмам! Освободим наших братьев, узников самодержавия!
Этот призыв подхватывают тысячи голосов.
Появляются еще флаги. Они движутся. Толпа устремляется за ними. На улицы выливается человеческая река.
Полицейских не видно, и люди ускоряют шаг. Это уже лавина, которую не остановить никакими силами.
Человек пятьсот окружили каторжную тюрьму, взламывают ворота.
Сашу оттеснили, она никак не может пробиться вперед.
И вдруг она видит Кузьмича! Его ведет по тюремному двору Гриша Ревзин. На ходу накидывает на Кузьмича свой пиджак, целует, обнимает.
Это он, Ревзин, первый из городских подпольщиков установил, в каких тюрьмах содержатся те, кого следовало выручить в первую очередь, отыскал след участника баррикадных боев 1905 года большевика Кузьмича. Он же был инициатором операции по спасению подпольщика, дважды пытался устроиться на работу в каторжную тюрьму и, лишь потерпев неудачу, порекомендовал направить туда Сашу.
…Кузьмич и его спутник медленно движутся к выходу из тюрьмы. Где-то Ревзин потерял свои очки. Без очков он беспомощен, то и дело оступается. Кузьмич берет его под руку, что-то говорит, видимо, смешное: Ревзин хохочет. Они оба смеются и плачут, нисколько не стыдясь слез.
Рванувшись, Саша оказывается возле них. Это сделано вовремя — Ревзин споткнулся, ступив на поваленные тюремные ворота. Он и Кузьмич упали бы, не поддержи их Саша.
К вечеру толпы горожан и члены боевых большевистских дружин вновь собрались на центральной площади. Появились парни и девушки со связками желтых картонных папок — делами из городских тюрем. В центре площади их сложили в кучу и подожгли.
Вспыхнул смрадный костер. Пламя разрасталось. Люди бегали вокруг огня, поздравляли друг друга. Кто-то запел «Марсельезу». Мелодию подхватили сотни голосов. И летели в огонь все новые кипы тюремных бумаг, и портреты царя, и синие жандармские фуражки вперемешку с серыми арестантскими робами…
ТРЕТЬЯ ГЛАВА
Председатель УЧК и Кузьмич усадили Сашу, выслушали ее рассказ о том, как были вывезены ценности и документы ЧК. Попросив карту, Саша пометила место, где были зарыты документы и мешок с серебром.
— На всякий случай, — сказала она. — Мало ли что может случиться с любым из нас…
— Где вы расстались с Андреем Шагиным? — спросил председатель. — От него до сих пор нет вестей.
— В Киеве. Мы сдали портфель с ценностями, и Мартын Лацис поручил ему особое задание. Андрей уехал два дня спустя. Я его больше не видела.
— Он имеет здесь близких?
— Он одинок…
— А я и домой к тебе наведывался, — сказал Кузьмин. — Думал, коли вы отправились вместе…
— Мама! — встрепенулась Саша. — Что с ней?
— Жива-здорова, такая же красивая. — Внезапно Кузьмич остановился. — Так ты и дома еще не была?
— С пристани — сюда… А брат?
— Мама ничего о нем не знает…
С минуту Саша молчала. Вон как раскидала людей гражданская война! Где сейчас Михаил? Жив ли? В последний раз она видела брата в дни, когда чекисты готовились оставить город. Михаил, тоже коммунист, на минуту забежал домой. Там и перебросились десятком фраз.
— Тоже уйдешь? — спросила Саша.
Михаил торопливо запихивал в сумку смену белья и бритвенный прибор:
— Не знаю. Приказ собраться в ревкоме.
Схватил самую большую свою драгоценность — именной маузер, которым был награжден за участие в разгроме крупной банды анархистов, поцеловал сестру и мать и исчез…
…Саша вздохнула, отрываясь от воспоминаний, поглядела на председателя. И рассказала, как нашли Григория Ревзина.
Кузьмич встал, заходил по комнате. Вот он подсел к столу, взял лист бумаги. Написав несколько фамилий, пододвинул лист председателю.
— Здесь все, кто работал раньше в аппарате, а теперь вернулся. Надо допросить их. Может, что и выяснится.
— Только без спешки, — сказал председатель. — А то ненароком спугнешь подлеца.
— Если в этой истории и впрямь замешан кто-нибудь из аппарата ЧК, — Кузьмич задумался, сложил бумагу, спрятал в карман. — Пока у нас только ни на чем не основанные догадки.
— Хотел бы я, чтобы ты оказался прав, — вздохнул председатель. — Ох как хотел бы!
Саша попросила разрешения участвовать в расследовании.
— В расследовании — да, в допросах — нет, — сказал председатель. — Кстати, кто вас видел кроме коменданта и часового? Я имею в виду сотрудников.
— Никто.
— Очень хорошо. Более того, это просто удача. — Председатель пересел поближе к Саше. — Я вот о чем думаю. Очень важно, чтобы разговоры с сотрудниками вело лицо… ну, нейтральное, что ли. Точнее, не участвовавшее в тех событиях.
— Вроде бы уточнение некоторых обстоятельств, и только, — вставил Кузьмич. — Тогда никто не насторожится, не встревожится, понимаешь?
— Вот бы послушать, что будут говорить, — сказала Саша. — Я же их всех хорошо знаю, почувствую, если кто сфальшивит.
— Это устроим, — сказал Кузьмич. — Будешь сидеть в соседней комнате, дверь в нее приоткроем, услышишь все до последнего слова. Годится?
— Вполне. — Саша встала. — Идемте!