Страница 56 из 115
Современные люди не верят ни в рай, ни в ад. Они проникли в космос и убедились, что за облаками рая нет. Они пробурили землю и не обнаружили никаких признаков ада. Дарвин выдвинул унизительную теорию о происхождении человека, развеяв миф об Адаме, Еве и их пребывании в райском саду.
Потом кто-то умудрился клонировать овцу, взяв на себя роль Создателя, и теперь собирается клонировать человека.
Никто, кроме священников, не верит в легенду о непорочном зачатии. Кто-то подводит теоретическую базу под чудеса, сотворенные Иисусом. Математики, ехидно потирающие свои логарифмические линейки, подсчитали точные размеры Ноева ковчега, получили его объем и взялись утверждать, что он не мог вместить все имеющиеся на земле виды животных даже в единственном экземпляре, не говоря уже о парах. Никто, кроме далай-лам, не верит в новые воплощения Будды. И даже шахиды только прикрываются Кораном, скрывая за религией тягу к насилию ради насилия и жажды наживы.
К чему я веду?
Веры практически не осталось.
Продвинутые дети перестали верить даже в Деда Мороза. Их не проведешь, они знают, что на самом деле подарки им покупают мама и папа, а вручает нанятый за деньги не совсем трезвый человек.[25]
И непонятно, почему принято считать, что рай должен находиться прямо у нас над головой, а ад — под ногами? А как насчет других измерений и параллельных миров? В параллельные миры сейчас верит куда больше народу, чем в рай. Почему бы теологам не разместить рай там? По крайней мере, это может вернуть часть верующих в лоно церкви.
Зачем нам вера? — говорят скептики. Если загробная жизнь существует, мы попадем туда и без веры, а если нет… Что ж, тогда мы были правы, не так ли? Но в глубине души они не испытывают бравады, которую готовы демонстрировать на публике. Наедине с самими собой им тоже хочется, чтобы было хоть что-нибудь, чтобы был хоть какой-то смысл в существовании разумного куска протоплазмы, именуемого человеком.
Отрицая веру в богов, цивилизованный человек изобретает себе новые культы. Ведь что такое коммунизм, как не попытка построить рай на Земле, коли уж на небесах все обломалось?
Как следует из их не воплотившейся в практику теории, коммунисты равны между собой. Мертвые тоже.
Страны третьего мира искренне считают, что рай находится в США. Американцы уезжают в Тибет в поисках смысла. Диктаторы всего мира уверяют, что рай в их стране, и для них это действительно так. Рай там, где нас нет, уверяют русские. Что ж, теперь мы есть практически везде.
Цель существования религий всего мира в том, чтобы избавить рядового обывателя от страха смерти. Избавившись от страха смерти, обыватель начинает жить и превращается в человека.
Я не боялся смерти и не верил в Бога. В Бога, как в сверхразум, вездесущий, наблюдающий, всевидящий и всемогущий. Мне были ближе законы кармы, которые гласят, что человек сам определяет свое будущее. Своими делами. Своими поступками. Своими мыслями.
Я не верил, что Бог — это существо.
Но, будучи между жизнью и смертью, валяясь в забытьи после удара Пожирателя Душ, я встретил кого-то, очень на него похожего.
Я стоял посреди НИГДЕ. А может быть, и не стоял, потому что под ногами было НИЧТО.
НИЧТО и НИГДЕ не имели цвета, звука, расстояния. Не имели объема, света, текстуры. Даже не вакуум. Просто НИГДЕ и НИЧТО.
Он возник передо мной без всяких театральных эффектов. Его не было, а потом он стал. Время не имело значения, потому что мы были в НИКОГДА. Он не был благообразным старцем, белоснежным голубем или пылающим кустом, его вид не повергал в трепет и не заставлял уверовать. Он просто был.
Мужчина моих лет, стройный, подтянутый, в спортивном костюме «Найк», заменившем белый балахон. На ногах у него были кроссовки той же фирмы. Хорошее лобби у корпорации в высших сферах, подумал я. Тут они и «Рибок» и «Адидас» обскакали. Бороды у него не было, печали и особой мудрости в глазах тоже.
— Привет, — сказал он.
— Привет, коли не шутишь, — сказал я. — Где я?
— НИГДЕ.
— Я мертв?
— Здесь и сейчас?
— Нет, вообще. А что, есть разница?
— Здесь и сейчас никто не жив и не мертв, потому что здесь НИГДЕ и НИКОГДА, — сказал он. — Так что разница есть.
— А вообще?
— Вообще ты жив, — сказал он. — Наверное, для того, чтобы описать твое состояние, человек бы употребил слова «чуть жив». Но для меня эта разница ускользает. Все люди «чуть живы», с моей точки зрения. Жизнь — это преходящее состояние, лишь смерть постоянна для вашей формы жизни.
— Такова официальная точка зрения?
— Такова моя точка зрения, — поправил он.
— Ты кто? — спросил я.
— НИГДЕ и НИКОГДА я — НИКТО.
— А вообще?
— У меня много имен.
— Назови хотя бы одно.
— Нет смысла.
— Почему?
— Потому что я его не вижу.
— Хорошее объяснение, — одобрил я.
— Я не даю объяснений.
— Я ценю это качество… в людях. А то все, кому не лень говорить, готовы объяснять все всем, кому не лень слушать.
— Ты — циник. Это хорошо.
— Почему?
— Я не даю объяснений.
— Замечательно. Тогда зачем ты здесь?
— НИГДЕ?
— Да. Зачем ты НИГДЕ?
— Я наблюдаю.
— За мной?
— Вообще.
— И что ты видишь?
— Разное. Вижу тебя.
— И как я тебе?
— Ты колеблешься. Ты сомневаешься.
— Я — человек. Людям свойственно сомневаться.
— Это делает их жизнь невыносимой.
— Возможно. Но всегда уверены в своей правоты лишь идиоты.
— И гении.
— И тираны.
— Ты — циник. Это хорошо.
— У меня бред?
— Что такое жизнь, если не бред?
— Что?
— Жизнь — это болезнь, от которой есть только одно лекарство. Жизнь — это игра с известным заранее результатом. Жизнь — бред.
— Ты ответишь на мои вопросы?
— Я не даю ответов.
— Тогда что же ты делаешь?
— Наблюдаю.
— И все?
— А этого мало? Вы играете жизнь, как спектакль, должен же быть у этого представления хотя бы один зритель?
— Ты уверен, что ты просто зритель, а не режиссер?
— Я ни в чем не уверен.
— Ты знаешь, чем все кончится?
— Знаю.
— И чем же?
— Занавесом.
— Занавесом для кого?
— Для всех. Все всегда кончается занавесом для всех.
— И для тебя?
— Да.
— Ты не вечен?
— Ничто не вечно. Вечно только НИЧТО.
— Почему мы здесь встретились?
— НИГДЕ?
— НИГДЕ.
— Потому что только НИГДЕ это возможно.
— Но зачем эта встреча?
— Не знаю.
— В чем смысл?
— Не вижу.
— Но ты наблюдаешь?
— Да.
— Ты знаешь Моргана?
— Я видел его.
— Он жив?
— НИГДЕ и НИКОГДА все мертвы.
— А сэр Реджи?
— НИГДЕ и НИКОГДА все мертвы.
— Кимли?
— НИГДЕ и НИКОГДА все мертвы.
— А я?
— НИГДЕ и НИКОГДА все мертвы.
— А ты сам?
— НИГДЕ и НИКОГДА все мертвы.
— Тогда чего же ты хочешь?! — заорал я, теряя терпение от этого абсурда.
— Насладиться спектаклем.
Я открыл глаза.
Вот так, резко, без всяких выкрутасов типа парения разума над собственным телом и наблюдения за ним с высоты птичьего полета, без долгого похода по темному коридору в поисках света. Как будто кто-то воткнул штепсель в сеть нажал на кнопку питания.
Я лежал на кровати. Не бог весть какая кровать, излишне мягкая, на мой вкус. Но ничего, для больницы сойдет.
Для больницы? На больницу это помещение не походило. Бревенчатые стены, солнечный свет, льющийся в окно, картины на стенах. Если в этом мире и есть больницы, а они должны быть, вряд ли они так выглядят.
Рядом со мной сидела женщина. Средних лет, открытое лицо, простое платье. Крестьянка, подумал я. Но никак не медсестра. В глазах ее были усталость и страх. Почему-то мне показалось, что боится она именно меня. Мне это было неприятно. Интересно, почему она боится?
25
Хотя лично мне это кажется более чем странным. Разве наличие тысяч последователей отрицает наличие учителя и самого учения? Это все равно что не верить в Аллаха на том основании, что мулла — обычный человек. В конце концов, Мухаммед тоже был человеком. И Иисус.