Страница 60 из 75
Переход к развернутой социалистической реконструкции промышленности не мог в одночасье уничтожить все накопившиеся проблемы в положении рабочего класса, более того — порождал новые. Постоянное подстегивание темпов индустриализации, возникновение великого множества долгостроев и другие просчеты вели к полному расстройству финансовой системы, инфляции, дороговизне. Приток из деревни на "великие стройки коммунизма" миллионов людей до предела обострил и без того крайне болезненный жилищный вопрос. Нажим на крестьянство, по мнению многих авторов, чуть ли не развязавший гражданскую войну в деревне, на какое-то время лишил города хлеба, что обернулось восстановлением карточной системы. Многие стоявшие перед страной трудности по-прежнему пытались решать за счет простых людей, а следовательно, сохранялась почва для проявлений рабочего протеста.
В значительной мере бытовые трудности у рабочих стали нарастать с 1939 г., когда в Европе заполыхала Вторая мировая война, постепенно подкатывавшаяся к советским границам. В связи с неизбежностью войны для СССР советское руководство серьезно ужесточило рабочее законодательство. Происходит реанимация некоторых методов милитаризации труда. Трудовое законодательство по своей жесткости приблизилось к уголовному. Для каждого работника были введены трудовые книжки, в которых фиксировались найм, увольнение и причины, их обусловившие. За 20-минутное опоздание полагался огромный штраф, а за три таких опоздания — увольнение и выселение из казенной квартиры. В 1940 г., после поражения Франции в войне с Германией и резкого обострения угрозы втягивания в войну Советского Союза, были приняты еще более суровые законы, которые некоторые исследователи называют "крепостным правом" в промышленности.
Рабочий день с 7 часов снова вырос до 8 часов, а рабочая неделя стала семидневной. Никто не имел права отказываться от сверхурочных, под угрозой тюремного заключения никто не имел права менять место работы. Наркоматы получили право перемещать рабочих, управляющих и специалистов с одного предприятия на другое, в том числе и на другом конце страны. Милитаризация труда, снижение инициативы рядовых рабочих и управленцев неизбежно вели к падению производительности труда, другим экономическим и социальным издержкам.
Определенный всплеск рабочего протеста происходит и в первые месяцы Великой Отечественной войны. После победы СССР в войне Сталин признал, что другой, а не русский народ вполне бы мог свергнуть свое правительство, оказавшиеся столь недееспособным. И действительно, в октябре 1941 г. массовые выступления, например, происходили на родине первых Советов — в Ивановской области. Рабочие выражали недовольство методами мобилизации на строительство оборонных сооружений и состоянием торговли. Слышались протесты: "Все главки сбежали из города, а мы остаемся одни". Когда же представители райкома попытались развеять распространяемые провокаторами слухи, люди кричали в ответ: "Не слушайте их — они ничего не знают, они обманывают нас вот уже 23 года!" По свидетельству сотрудника британского посольства Дж. Рассела, работавшего в тот период в СССР, против коммунистов и евреев было направлено стихийное недовольство, годами накапливавшиеся в народе.
Аналогичные настроения проявились даже в столице Советского государства Москве, в частности, в период паники 14–16 октября 1941 г. По свидетельству пережившего октябрьскую трагедию москвича Г.В. Решетина, в те дни широко проявилась реакция чисто защитного свойства (по принципу "своя рубаха ближе к телу") у многих горожан: "Вечером 16 октября в коридоре соседка тетя Дуняша затопила печь, — вспоминал он. — Яркий огонь пожирает… книги, журналы. Помешивая кочергой, она без конца повторяет так, чтобы все слышали: — А мой Миша давно уж беспартийный, да и вообще он и на собрания-то не ходил". Аналогичные настроения зафиксированы в официальных сводках начальника УНКВД г. Москвы и Московской области М.И. Журавлева, а также в прочих многочисленных источниках, с которых в последние годы снят гриф секретности. Журавлев, в частности, писал о многочисленных "анархистских проявлениях" "со стороны отдельной части рабочих" "наряде промышленных предприятий г. Москвы и Московской области". Как правило, эти выступления были спровоцированы трусостью (страхом перед надвигавшимся врагом) и неумелыми действиями местных руководителей. К примеру, помощник директора завода № 219 (Балашихинский район) Рыгин 16 октября,"нагрузив машину большим количеством продуктов питания, пытался уехать с заводской территории". "Однако, — отмечал Журавлев, — по пути был задержан и избит рабочими завода".
Но эти и другие проявления стихийного недовольства имели все же локальный характер. На их примере становится совершенно очевидным тот фаю; что характер рабочего протеста по сравнению с дореволюционным временем действительно резко переменился. И, самое главное, в который раз рабочие простили Советскому государству свои личные обиды и нереализованные надежды и смело встали на защиту Родины от внешнего врага, угрожавшего самому существованию русского народа. Этим обстоятельством в первую очередь и следует объяснить отмеченный Сталиным феномен поддержки русским народом усилий Советского правительства, направленных на отражение фашистской агрессии, хотя мобилизация промышленности, перестройка работы предприятий на военный лад, конечно же, еще больше ударяла по материальному положению каждого работника. Но без сверхусилий победить военную машину вермахта было невозможно, и русские рабочие очень хорошо осознавали это. Знаменитый лозунг "Все для фронта — все для победы!" означал, что во время войны власть и общество стали единым целым для скорейшего разгрома внешнего врага. Внутренние конфликты при этом решительно отходили на второй план.
Вместо послесловия: рабочий протест в СССР и современной России — взгляд через годы
Закончился XX век, неузнаваемо преобразивший лицо человеческой цивилизации. Теперь историки могут объявить его своей "безраздельной собственностью" и заняться его препарированием и осмыслением. Процессы и тенденции, которые создавали неповторимый ландшафт XX столетия, могут быть прослежены от начала и до конца, определены их этапы, сопоставлены между собой. Словом, XX веку уготовлена та же участь, что некогда и XIX веку, и XVIII веку, и всем предшествующим векам человеческой истории. Занимаясь рабочей историей и наблюдая нынешнее бедственное положение рабочих в нашей стране, невольно задаешься вопросом, неужели отечественные рабочие были всегда так бесправны и так покорны судьбе, как сегодня, в начале XXI века? Да нет же. Истории нашей страны известны и мощные пролетарские революции, и просто широкие протестные выступления рабочих, в результате которых рабочие отвоевывали новые политические права и материальные блага, в результате которых завоевывали общественный авторитет и признание. Высшим взлетом рабочего движения становится, безусловно, 1917 год. Но что происходит затем? Тут в литературе накопилось множество противоречивых оценок, мнений и мифов. И среди них — о бесконфликтном развитии взаимоотношений между государством и рабочим классов в советский период отечественной истории.
Причина многих домыслов — отсутствие научного знания. Развитие протестного движение в дореволюционной России велось уже давно, в этом направлении достигнуты немалые позитивные результаты. Совсем иначе обстоит дело с изучением массовых выступлений рабочих в советской, да и в современной России — к ним внимание историков было обращено совсем недавно. К сожалению, с первых же шагов в освоении этой темы над многими авторами начинают довлеть соображения скорее идеологического, чем научного свойства. К примеру, еще в советской историографии наметилась тенденция протестные выступления до прихода к власти большевиков и после рассматривать отдельно, как явления, не связанные между собой. Выступления рабочих в период самодержавия и Временного правительства изображались как результат роста сознательности рабочих, их организованности. Выступления, которые происходят уже в период советской власти, наоборот, преподносились как результат деятельности контрреволюции. Похожая дуалистичность существует при оценке современных рабочих выступлений. Так, забастовки конца 80-х годов XIX века нередко освещаются как результат пробуждения рабочего класса, роста его сознательности. В то же время массовые протесты 90-х гг. XX в. подаются как следствие провокационной пропаганды со стороны оппозиции.