Страница 68 из 128
Но этим своим приказом я… нет, вовсе не опозорил честь Максима, хотя отказ от законного вызова на поединок считался величайшим позором. С Максимом всё было иначе, победитель Лесного Владыки, победитель чудовища, перед которым испокон веков готовы были унизиться и вынести любой позор все без исключения люди нашего мира, кроме, быть может, Его Великой Святомудрости, господин Максим теперь просто не мог быть опозоренным, что бы он ни сделал.
Я вовсе не опозорил Максима, но я поставил его вне закона. Любой, кто осмелится так откровенно наплевать на закон, даже Максим, неминуемо и сам оказывается после этого вне закона, и тогда никто уже не обязан соблюдать закон и по отношению к нему. Теперь Максима на совершенно законных основаниях могли убить уже не только в поединке. А просто как обычного вора – застрелить из лука или арбалета, зарезать сонного, затравить псами, подослать наёмного убийцу, отравить, навести порчу, сделать всё, что угодно.
И такие попытки были неизбежны в будущем, очень уж многие на самом деле ненавидели его и желали его гибели. Так что я вовсе не спас господина от неминуемой смерти. Но мне удалось отсрочить эту смерть, удалось дать ему маленькую передышку.
Кроме “влюблённых дам” и дуэлянтов я в то же утро избавил Максима ещё от одной тоже ставшей для него совершенно неразрешимой проблемы.
Терять было уже нечего, я уже успел натворить такого, что жить мне оставалось не дольше, чем будет жить мой господин. Я ни о чём не жалел, я был горд, что помогаю самому Сыну Бога, и что именно из‑за своего служения ему (а значит – и самому Богу) когда‑нибудь наверняка приму мученическую смерть. И, может быть, моя смерть тоже послужит делу искупления человеческих грехов…
Я избавил Максима от спорщиков. Он по своей наивной доброте принимал тех, кто обращался к нему с жалобой на соседа по поводу какого‑то спорного имущества. Разобраться, кто был прав, а кто виноват в этих запутанных делах было совершенно немыслимо, и он, чтобы как‑то закончить имущественный спор, просто одаривал и ту, и другую сторону неимоверно щедрыми подарками. Безрассудство таких поступков было настолько очевидно, что я даже усомнился, в здравом ли уме находится мой господин. Но потом решил, что о человеке не из мира сего нельзя судить как об обычном уроженце Фатамии.
Разумеется, как только разнеслась весть о том, как обходится Максим с пришедшими к нему выяснять имущественные споры, окрестные крестьяне мгновенно побросали свою работу и образовали гигантскую очередь.
В то утро я нагло и громогласно соврал, что отныне мой господин герцог Картенийский, рыцарь Лунного Света Максим поручил лично мне решать такие споры. И тут же приступил к скорому и неправедному суду. Я просто конфисковывал в казну герцога всё, что служило предметом спора, а на обе спорящие стороны налагал дополнительные обязательства выплатить (тоже в казну герцога) сумму, которая мне казалась приблизительно равной стоимости спорного имущества.
Я успел провести всего два таких “разбирательства”, после чего громадная очередь спорщиков мгновенно растаяла без следа. Крестьяне убедились, что “халява” (как выражался Максим) – закончилась, и самое разумное – побыстрее унести ноги. И больше, к удивлению (и огромному облегчению) Максима, его такими спорами никто не донимал.
Все эти быстрые и безжалостные расправы – с “влюблёнными дамами”, дуэлянтами и спорщиками, – я учинил, разумеется, тайком от господина, утром, когда тот ещё спал, совершенно обессиленный всем, что приходилось ему делать, и, вдобавок, ночными кошмарами, которые совершенно не давали ему нормально отдохнуть.
Только управившись с этими делами (заняло это у меня совсем не много времени), я разбудил герцога.
У господина Максима был такой обречённый и загнанный вид, что мне чуть не до слёз стало его жаль. И если и были у меня какие‑то сомнения, не раскаюсь ли я в том, что осмелился натворить, эти сомнения в тот миг полностью исчезли. Не раскаюсь. Как бы ни было мне потом плохо, не раскаюсь. Буду, наоборот, благодарить Бога за то, что подарил мне возможность хоть в чём‑то помочь его Сыну.
Я доложил, что сегодня почему‑то никаких посетителей и просителей к господину нет. Поэтому господин Максим вполне может, если пожелает, позавтракать и продолжить утренний сон.
И Максим пожелал. Он даже не стал завтракать. С удивлением посмотрел на меня, а потом с облегчением откинулся на подушку и закрыл глаза. И уже сквозь сон приказал, вернее – попросил (таким тоном не приказывают!), попросил меня, чтобы я тут же разбудил его, как только возникнет в этом необходимость. Я пообещал, но моего ответа Максим не услышал, он, совершенно обессиленный, уже спал.
А я твёрдо поклялся себе, что сделаю всё, чтобы “необходимость” будить замученного почти до смерти господина не возникла.
Проснулся Максим в тот день только к вечеру.
И в последующие три дня он почти непрерывно спал, просыпался, ел и засыпал опять. Наверное, он совершенно не понимал, почему вдруг ни с того ни с сего его оставили в покое. Но сил у него не было тогда даже на выяснение этого.
Лишь на четвёртый день он поднялся на ноги. Выглядел он по–прежнему страшно, как после тяжёлой болезни, из которой просто чудом выкарабкался и не умер (в принципе, так и было на самом деле). Исхудавший, с чёрными синяками под глазами, но было видно, что он всё‑таки ожил и сейчас начнёт стремительно набираться сил. Если, конечно, ему не помешают. И я вновь поклялся, что сделаю всё, чтобы господину никто не смог помешать.
И мне действительно удалось ещё на целую седмицу, а может даже и больше, продлить передышку.
По ночам Максима продолжали мучить кошмары, он стонал и плакал во сне, бредил, говорил, что не может больше убивать, звал Раину. Звал людей с какими‑то странными именами: Люба, Олег, Сашка, Светулька, Лаперуза. Звал маму…
Но днём он выглядел спокойным и весёлым. Гулял, купался в море, рисовал портреты Раины, расспрашивал меня о нашем мире, рассказывал мне о своём.
Собственноручно выстругал себе деревянный меч необычной формы и затем каждое утро подолгу упражнялся с ним. У меня просто дух захватывало, когда я следил за его занятиями.
Заметив мой интерес, господин помог и мне сделать такой же немного изогнутый деревянный меч. И стал учить меня искусству обращения с ним. И искусству ведения боя безоружным. И это, по его словам, было одним и тем же искусством, которое он называл странным словом Айкидо.
Иногда он упражнялся и со стальным мечом, тем самым знаменитым мечом, который принадлежал раньше Арике. Он разрубал этим мечом плотно связанные снопы жёсткой рисовой соломы с палкой внутри. Сначала он рубил только тонкие снопы, но, убедившись, что меч рассекает их с невероятной лёгкостью, стал пробовать упражняться и с очень толстыми снопами, которые казалось просто невозможным перерубить одним ударом. Но древний меч легко справлялся и с ними. Что приводило Максима в восхищение.
Он подолгу рассматривал драгоценный клинок, любуясь сверкающей, слегка голубоватой сталью, на которой были заметны едва различимые узоры, похожие на гребни морских волн. Однажды он спросил у меня, не знает ли кто‑нибудь в его герцогстве о том, как и кем был изготовлен этот удивительный меч. Я кинулся на поиски и вскоре привёл к Арике старого кузнеца, большого мастера, умеющего чувствовать душу металла.
Я присутствовал при долгом разговоре кузнеца с моим господином. Кузнец рассказал, что меч изготовил в глубокой древности очень искусный мастер, продавший, чтобы достичь совсем уж невероятных высот в искусстве, свою душу Силам Зла. Он вступил в сговор с самим главой Чёрных Колдунов – старшиной рода Повелителей Драконов, и тот дал ему немного крови Морского Дракона, самого страшного существа, какое только можно себе представить.
Давным–давно это чудовище было разбужено Чёрными Колдунами, воевавшими тогда с людьми и попытавшимися с помощью морского исполина добиться победы. Много бед принесло тогдашнее пробуждение и выход на сушу Морского Дракона. Не только людям, но и самим Колдунам, Дракон нападал на всех без разбора. И даже Чёрные Колдуны ничего не могли с ним сделать, лишь только слегка ранили чудовище.