Страница 67 из 128
Вообще‑то я сам присвоил себе это право, объявил о нём во всеуслышанье, а потом, воспользовавшись рассеянной задумчивостью смертельно уставшего под вечер господина, попросил его подтвердить это моё право. И он, так и не поняв до конца, о чём идёт речь, подтвердил.
И я тут же беззастенчиво стал этим правом пользоваться. Не для собственной корысти, конечно, хотя, честно говоря, не смог всё‑таки удержаться от того, чтобы не свести счёты кое с кем из дворни. Я мог бы теперь легко устроить, чтобы моих недавних обидчиков вообще больше не было в живых, но неожиданно мне стало их жаль. Ограничился лишь поркой самых подлых.
А потом использовал присвоенную себе огромную власть только для того, чтобы хоть немного облегчить жизнь моему господину.
Я сам впрягся в текущие дела, в которых разбирался тоже не очень хорошо, но всё‑таки гораздо лучше, чем Максим.
Прежде всего, уже на следующее утро после того, как сам себя объявил доверенным лицом герцога, я решительно отгородил Максима от визитов “высокородных” дам.
Эти дамы, якобы влюблённые в юного “рыцаря”, являлись к нему на приём “по личному делу”, требовали от него аудиенции. А Максим просто не мог отказать женщине, клятвенно уверявшей его в своей любви и требовавшей её “выслушать”, без чего она, дескать, и жить потом не сможет. Он покорно позволял таким “влюблённым” дамам надолго уединяться с собой, и иногда таких посетительниц было несколько за день.
Потом эти бессовестные “влюблённые” клуши наперебой хвастались одна перед другой, громогласно расписывая, какую неутолимую страсть якобы сумели разбудить в Великом Герцоге своей красотой, распускали слухи о невероятной “мужской силе” Максима…
Не было на самом деле на этих аудиенциях ничего подобного. Я не раз в этом убеждался, подглядывая сквозь отверстие в стене.
Таких отверстий, тщательно и искусно замаскированных, было много в стенах зала для аудиенций, раньше, ещё до Арики, сквозь эти отверстия лучшие арбалетчики держали под прицелом всех гостей, которых “наедине” принимали прежние хозяева замка. При Арике этого уже не было, он с презрением относился к заботе о своей безопасности. Но тайные ходы и отверстия для стрелков сохранились. И я этим нахально пользовался.
И убедился, что хоть Максим и был старше меня, но явно не имел никакого опыта “телесной любви”. И желания прибрести такой опыт тоже не было у него никакого. Брезгливость, отвращение к этим наглым курицам, даже страх – это было, хоть и скрывал он свои истинные чувства изо всех сил. Даже таких особ не хотел он обидеть своим пренебрежением! И подолгу мучился с каждой посетительницей, ведя светские беседы, делая вид, что ему нравятся эти беседы, но что он не понимает откровенных намёков…
Эти длительные “беседы” давались Максиму очень тяжело. После них он оказывался просто измочаленным. Для него было невыносимо часами врать, притворяться, отбиваться от приставаний этих похотливых кошек. Эти аудиенции просто убивали его, высасывали из него жизнь, но прекратить их, просто прогнав наглых самок, он не мог решиться.
Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы я не взял дело в свои руки.
Для начала я просто приказал вытолкать взашей из замка всех понаехавших в тот день посетительниц, которые уже успели к тому времени переругаться между собой и даже передраться, выясняя, кому из них принадлежит право в этот день первой изведать “любви” Максима. И дворня с удовольствием выполнила мой приказ. Да так, что всем надоевшие высокородные потаскухи кубарем покатились в пыли. Кое‑кто из них, визжа, осмелился угрожать мне, личному слуге и доверенному лицу победителя Лесного Владыки, угрожать ужасными карами.
Я, простолюдин, приказал тогда выпороть этих высокородных хамок. Публично. И это тоже было исполнено. С великим старанием, так, что мне даже пришлось прервать экзекуцию, смерти их я всё‑таки не хотел. Достаточно было и их позора, о котором, как мне доложили потом, уже на следующий день судачило всё королевство, обсуждая все подробности и придумывая новые. После этого визиты “влюблённых дам” прекратились. Раз и навсегда. Максим был немало удивлён этому, но вздохнул с огромным облегчением.
В тот же день я прекратил поток дуэлянтов. Максим из‑за своего благородства и наивности принимал все бросаемые ему вызовы, даже простолюдинов. Которые вообще‑то никакого права бросать ему вызов не имели. Сначала он даже не убивал их в поединках, побеждая, дарил им жизнь, как барону Далергу, в результате появилась целая толпа новых желающих сразиться с ним. Очень уж многим захотелось попытаться, совершенно ничем не рискуя, убить его и завладеть его богатством.
И Максиму, чтобы не быть убитым, пришлось всё‑таки убивать самому. Но он одаривал при этом семьи убитых неимоверно щедрыми денежными подарками. И из‑за этого желающих сразиться с ним всё равно было очень много и с каждым днём становилось всё больше.
Простые люди в нашем королевстве жили очень бедно, и ради денег, которые получат родные и станут после этого богачами, многие крестьяне были не против пожертвовать своей жизнью. Да и шанс убить Максима несмотря на всё его невероятное умение владеть мечом, убить и самому тогда стать человеком, богаче и могущественнее самого короля, такой шанс не просто был, он был очень даже немалым и с каждым днём становился всё больше. Все видели, что силы Максима тают на глазах и уже просто на исходе. Даже если его не убьют, он вот–вот умрёт сам.
Поэтому рискнуть, попытаться убить его желали очень многие, и не только бедные простолюдины. Знать тоже становилась в очередь. Максим убивал быстро, никогда не обрекал побеждённого на длительные страдания. А угроза лёгкой смерти – это совсем не то, что может остановить алчного человека, рвущегося к неимоверному богатству и власти, и боящегося вдобавок, что его может обойти какой‑нибудь более ловкий соперник. А Максим недоумевал, в его глазах стоял немой вопрос, горечь и боль, он совершенно не понимал, почему столько людей так ненавидят его, что хотят вступить с ним в смертельный поединок.
Мой господин не знал, как и было сказано в древнем пророчестве, что он – Сын и Посланник самого Бога, и что он обречён Высшей Волей искупить своими страданиями человеческие грехи. Он, не понимая, что происходит, просто боролся за свою жизнь. Он никому не желал зла, но кровь не прекращала литься вокруг него, наоборот, лилась всё сильнее. Он смертельно устал, но передышки ему и не думали давать. Я понимал, что он ненавидит наш мир, ненавидит себя, несущего повсюду смерть…
Я поставил точку в этом потоке вызовов. Жирную точку, как выражался сам Максим. Я приказал всех, и простолюдинов, и высокородных, среди которых были даже родственники короля, всех без разбора, кто пришёл в тот день попытать счастья в поединке с герцогом, а таких набралось человек двадцать, всех их я тоже приказал публично выпороть почти до бесчувствия и после этого подвесить голыми за ноги на стене замка.
Этим приказом я поверг в шок всю дворню. Но отказаться выполнить мой приказ слуги не осмелились. И высокородные графы, которые имели законное право на вызов герцога Максима на поединок, они тоже, жестоко выпоротые, висели на всеобщем обозрении вниз головой рядом с крестьянами.
И после этого вызовов тоже больше не было. Ни одного. Даже от высокородных. Что толку, что есть право на такой вызов, если герцог, оказывается, изволит плевать на это право. И вполне может опозорить так, что потом неприличные анекдоты будут ходить не только про тебя, но и про весь твой род. И никому не пожалуешься. Королю? Это даже не смешно. От такой жалобы только хуже будет, тогда уже точно твоё имя навсегда станет нарицательным во всяких пошлых комедиях, и тебе в спину даже уличные мальчишки будут радостно улюлюкать и бросать комьями грязи.
То, что приказ выпороть и подвесить за ноги аристократов из древних родов отдал на самом деле вовсе не Максим, а всего лишь я – безродный мальчишка, это, похоже, никому и в голову не могло придти. Это была с моей стороны не просто наглость, а немыслимая наглость, за которую даже смерти, которая была бы достойной такой наглости, никто и придумать бы не смог. Все были уверены, что приказ, который я огласил, исходил от самого герцога Максима.