Страница 52 из 128
Но пока он падал, я успел ударить его ещё раз. Снова с яростной, безжалостной силой. Основанием ладони в колено, чуть изнутри, прихватив при этом другой рукой щиколотку. Примерно так же, как того старого колдуна. Только тогда я был полуживым, оглушённым ударом дубины по голове, в теле была разлита чудовищная слабость, сил хватило только на то, чтобы слабым толчком опрокинуть деда на землю. А сейчас сил у меня было больше, и все эти силы без остатка я вложил в удар, а ярость эти силы удвоила…
Когда Зурган долетел всё‑таки до земли, нога его была “капитально” сломана в колене, падая, он ещё и подмял её под себя, и теперь она была совершенно неестественно вывернута. Но боли он не почувствовал, он потерял сознание ещё от первого удара в пах.
Мгновенно вокруг наступила тишина. Что, сволочи, не ожидали, подумал я с яростным злорадством, вскакивая наконец на ноги и удобнее перехватывая кол, который забрал из обмякших рук Зургана. Во мне кипела решимость как можно дороже продать свою жизнь. С оружием в руках я сразу почувствовал себя гораздо увереннее, надёжная тяжесть прочного, гладко оструганного дерева как будто удесятерила мои силы, по крайней мере, мне так показалось. Я был уверен, что просто так они меня не смогут убить, что пока они будут это делать, я успею нескольких из них тоже отправить прямиком в ад.
Повнимательнее оглядевшись кругом, я увидел, что окружён довольно большой, человек в сорок–пятьдесят, толпой. В толпе было несколько женщин и детей, пятеро подростков моего примерно возраста сидели верхом на лошадях, но в основном толпу составляли пешие, довольно бедно одетые вооружённые мужчины. Вооружены они были разным крестьянским барахлом: вилами, топорами, косами, у некоторых, как и у меня, были колья. Лишь у одного мужика, одетого побогаче, на поясе висел меч в ножнах, прямой и довольно длинный, как и у убитого мной герцога.
Сам убитый лежал на прежнем месте, его рука всё ещё сжимала меч, почти отрубленная голова была жутко запрокинута, и казалось, что лежит она отдельно от тела. От трупа несло сладковатым запахом крови, его облепили мухи, другие мухи с громким жужжанием роились вокруг. Меня едва не стошнило, и я поспешно отвёл глаза, разыскивая Раину.
Раины нигде не было. Не было и её одежды. Моей залитой кровью одежды тоже не было, валялась только небрежно сваленная в кучу роскошная, яркая одежда убитого. Коня, на котором к этому стогу привёз Раину убитый герцог, тоже не было видно. Лошадки под мальчишками не могли похвастаться резвостью и благородством происхождения, это были обычные заезженные непомерной работой крестьянские лошади, сбруя их была тоже бедной и некрасивой.
Раина… Сбежала, значит, оставив меня одного, забрав даже мою одежду? А может, не просто сбежала, а ещё и навела на меня этих безжалостных скотов?
Но я почему‑то почувствовал, что это – не так. Не сбежала и не навела. Что‑то другое. Только вот что? Ладно, потом выясню. Если жив, конечно, останусь. Не верится мне что‑то, что живым меня захотят оставить, особенно после того, что я сделал с ихним Зурганом. Пока что они в замешательстве, совсем, видно, не ожидали, что этот здоровый и явно опытный в драках мужик, начав смертным боем избивать измученного, спящего мертвым сном мальчишку, не только не сможет с ним справиться, но и что этот мальчишка сумеет буквально за доли секунды сделать его калекой.
Ихний главный, у которого на поясе был меч, староста, как я понял, деревни, пребывал в тяжком недоумении. На его лице, заросшем рыжей бородой, читались все его нехитрые мысли. И не только на лице! Я вдруг почувствовал, что его мысли звучат во мне. Как и мысли герцога перед тем, как я его прикончил. Я опять не успел удивиться странному чувству, опять было не до этого. Я просто вслушался в мысли старосты. Я не смог расслышать ни одного ясного слова в его мыслях, но вряд ли он и мыслил словами. Но общий смысл его сомнений, раздумий был различим довольно отчётливо.
Староста был удивлён, очень удивлён. Ему ничуть не было жаль поверженного Зургана (который, кстати, начал увечить меня по его, старосты, приказу), он испытывал именно удивление. Удивление его было вызвано не моей жестокостью, а неожиданной ловкостью, с которой я, безоружный и заспанный, мгновенно расправился с вооружённым мужиком, который был по крайней мере вдвое сильнее меня…
По услышанным сумбурным обрывкам его мыслей я понял, что Раина на рассвете на коне герцога прискакала в свою деревню и принялась отстирывать от крови одежду “благородного рыцаря”. Чтобы, когда я проснусь, мне было во что одеться. Но кто‑то увидел её и тут же донёс старосте, не побоялся даже разбудить его. А староста, мгновенно почуявший неладное (герцог добровольно не мог расстаться со своим любимым конём), тут же приказал схватить Раину и допросил её.
Рассказу Раины о том, что вооружённый мечом герцог погиб в поединке с юным безоружным “рыцарем Лунного Света”, вступившимся за неё, безродную сироту, староста не поверил. Что герцог погиб – это очевидно. Но что он погиб, пытаясь убить безоружного юнца своим знаменитым мечом, это уже – девчоночьи бредни, могла бы что‑нибудь и позанимательнее соврать. Скорее всего, этот юнец, возможно – влюблённый в эту смазливую дуру, из ревности по–разбойничьи зарезал герцога как раз тогда, когда сам герцог был безоружен и к тому же увлечён любовными утехами. Либо – спал, утомлённый этими утехами.
Когда староста, собрав толпу, оказался на месте, где всё произошло, его поначалу охватили сомнения. Герцог сжимал в руке свой родовой меч, он был не просто зарезан, голова его была почти отрублена, и сделано это было явно не ножом, а именно этим знаменитым мечом. А сам “рыцарь” вместо того, чтобы сломя голову бежать отсюда, нахально спит в стогу, голый и действительно безоружный. Как будто и понятия не имеет, что его ждёт за совершённое разбойничье злодеяние. Как будто и не страшит его медленная смерть на дыбе. Странно всё это…
Но потом староста решил, что щенок просто зарезал спящего герцога его же мечом, перед этим украв его, а чтобы запутать дознавателей, вложил затем меч в руку убитого. Явно с ума сошёл ублюдок. А то, что вместо того, чтобы бежать отсюда подальше, разлёгся спать в стогу, только подтверждает его безумие.
И староста приказал тогда Зургану переломать для начала мальчишке все кости. Чтобы потом хоть как‑то попытаться оправдаться, когда вскоре сюда подойдёт личное войско герцога
Но вот теперь, когда я так лихо расправился с могучим Зурганом, сомнения опять посетили старосту. Ловок драться, стервец, куда как ловок. А вдруг эти девчоночьи бредни о том, что этот юнец сумел безоружным победить вооружённого герцога, одного из лучших мечей королевства – на самом деле правда? Тогда юнец этот – явно не прост, и по знатности, может, даже и герцогу не очень уступает. И тогда не разбойник он, а новый герцог, новый его господин, вольный распоряжаться всем его имуществом и жизнью…
Но после мучительных размышлений, ещё раз внимательно оглядев голого, худого, дрожащего от страха мальчишку (я вспыхнул от возмущения, на самом деле я дрожал вовсе не от страха, меня трясла боевая лихорадка, яростное желание подороже продать свою жизнь!), оглядев меня, староста всё же решил, что я зарезал грозного герцога спящим.
“Ишь, как дрожит, чует видно, что ждёт его за это разбойничье дело.” – отдавались у меня в голове мысли старосты. – “Какой он рыцарь, сопляк сопляком, как только отважился даже к сонному‑то подойти. А что умудрился Зуртану яйца отбить и ногу сломать, так это случайно, с перепугу. Самого сейчас за яйца подвесим и ноги–руки повыкручиваем, повыламываем, пока войско герцога не прискакало…”
— Взять его! – раздался короткий приказ.
Ого! Оказывается, приказы этого старосты выполняются мгновенно! Без размышлений! Крестьяне, только что стоявшие, как истуканы, и явно не меньше старосты удивлённые моей ловкостью и озадаченные мучительными раздумьями, что же теперь со мной делать, разом накинулись на меня.
Я был готов к этому и принял бой. Наверняка – последний свой бой. Не на что было надеяться, нечего было терять, и я беспощадно принялся сжигать, вернее даже взрывать себя. Я превратился в огненный смерч, бешено хлещущий во все стороны языками пламени, зашедшийся в дикой пляске, уничтожающий себя и вместе с собой – всё, до чего может дотянуться.