Страница 71 из 87
283
Альберто Моравиа
Потом отошла и, указав на стену, неожиданно спросила:
— Нравится вам эта картина, а, профессор?
Я подошел и взглянул. Это была необычная для Балестриери картина. Хотя он, как всегда, изобразил на ней одну только Чечилию, тут был какой-то намек на композицию. На обычном для него грязно-сером фоне в каком-то призрачном свете прорисовывалась фигура Чечилии, которая сидела верхом на чем-то, в чем можно было с трудом угадать стоящего на четвереньках человека. Это была одна из самых плохих картин Балестриери. Желая показать триумф Чечилии, он не нашел ничего лучшего, как изобразить ее с одной рукой, торжествующе поднятой вверх, а другой держащей за шиворот того с трудом различимого Калибана, которого она оседлала.
— Неплохо, — сухо сказал я.
— А знаете, кто этот человек, который стоит на четвереньках? — спросила вдова, приближаясь к картине и рассматривая ее с мстительным удовлетворением. — Сразу не поймешь, потому что лица почти не видно, но я-то знаю. Это он сам, мой муж. Может быть, вы думаете, что, изображая себя таким образом, он хотел сказать, что был у девушки под каблуком? Нет. Это все совершенно буквально.
— В каком смысле буквально?
— Он действительно становился на четвереньки, она садилась на него верхом, и так они скакали по всей студии. Как дети, когда играют в лошадки. Потом он, видимо, вставал на дыбы и сбрасывал девушку, которая летела с него вверх тормашками. Однажды я видела все это в окно, вот этими самыми глазами. Они очень веселились. — Она замолчала, глядя на картину, потом сказа-
284
Скука
па: — Если вам нравится эта картина, профессор, я вам ее продам.
Я никак не ждал подобного предложения и некоторое время не мог придумать, что сказать; потом понял, что вдова знала о моей страсти к Чечилии и хотела немного па ней нажиться. И тут я почувствовал стыд, подобный тому, который, наверное, испытывает страдающий каким-то тайным пороком человек, когда видит, как продаются на улице открытки, живописующие именно этот его порок. Я сердито сказал:
— На кой черт мне эта картина?
Она спокойно ответила:
— Я спросила на всякий случай, вдруг вы заинтересуетесь. Через несколько дней я все отсюда увезу, потому что новый жилец не хочет, чтобы картины оставались. Он говорит, что они чересчур смелые. И я подумала, что, может быть, вы захотите оставить себе что-нибудь на память.
— На память? О ком? О вашем муже? Мы были едва знакомы.
Она снова сочувственно и лукаво похлопала меня по плечу и покачала головой.
— Профессор, профессор, попробуем понять друг друга. Почему вы не хотите быть со мной откровенным? Ведь у меня уже седые волосы. — Она показала на свои иссиня-черные, разделенные пробором, с шиньоном на затылке волосы, в которых действительно можно было различить несколько белых нитей. — Я в матери гожусь этой девушке. Почему вы не хотите быть со мной откровенным?
Тут я сел за стол, на котором стоял телефон, сделал вдове знак сесть рядом и, притворяясь, что не понял ее
285
Альберто Моравиа
призыва к откровенности, сказал тоном, в котором было даже что-то угрожающее:
— Синьора Балестриери, прошу вас объяснить мне, о чем идет речь. Вы уже несколько раз на что-то намекнули, но я вас не понял. Я хотел бы, чтобы вы объяснились.
Немного испугавшись, она, как истая крестьянка, тут же перешла на жалобный тон:
— К сожалению, муж оставил меня в сложной денежной ситуации. И я подумала, что вы как художник лучше других можете понять его работы и купить хотя бы одну. Я уже пыталась кое-что продать, но этих картин никто не понимает.
Я сказал:
— Но у меня нет ни гроша. Я всего только художник, и к тому же художник, который бросил рисовать.
Она искренне удивилась:
— Странно, а мне говорили, что ваша мать очень богата.
— Мать — да, а я — нет.
— Тогда будем считать, что я ничего вам не говорила, профессор, ничего не говорила.
— Одну минутку, — продолжал настаивать я, — вы тут сделали какой-то намек. Почему я должен взять на память эту картину? На память о ком?
Она взглянула на меня, широко раскрыв прекрасные черные глаза:
— На память о натурщице.
— Почему?
— Профессор, вы прекрасно понимаете почему.
— Синьора Балестриери, я вас не понимаю.
— Ну хорошо, профессор, а знаете ли вы, что все говорят, что эта девушка ваша любовница?
— Кто это «все»?
286
Скука
— Да все… Начиная с консьержки.
Я притворился растерянным. Потом медленно и твердо произнес:
— А, так вот в чем дело! Но тогда вы ошибаетесь. Эта девушка для меня ничего не значит.
Она испустила снисходительный смешок соучастника.
— Ах, профессор, ах, профессор… — Но потом перестала смеяться и сказала не без некоторой даже торжественности: — Но я только это и имела в виду.
Потом снова спряталась в своей скорлупе, как испуганная улитка, но ненадолго. Почти сразу же она опять высунула голову и заметила:
— Я верю вам, профессор. И знаете что? Я очень за нас рада.
— Почему?
— Я уже говорила — эта девушка красива, но она дурной человек.
— В каком смысле?
Она вздохнула:
— Муж сумел бы объяснить вам это лучше меня. Но он умер. Я же, как вы понимаете, ничего точно не знаю. Знаю одно: у мужа неподалеку отсюда, на площади Болоньи, была пятикомнатная квартира стоимостью в несколько миллионов. Так вот, когда он умер, обнаружилось, что квартиру он продал. Но миллионы так и не нашлись. Зато нашлась записная книжка, где муж, как человек пунктуальный, записывал все свои траты. И почти на каждой странице была запись: «Чечилия — столько-то и столько-то».
— Вы хотите сказать, что эта девушка эксплуатировала вашего мужа?