Неудавшаяся история

— Принесет ли он нам пользу.

— Волнуешься обо мне? — Я пристально взглянула в черные глаза Лиса.

— Нет... — Он сцепил зубы. — Да, бес тебя подери, да!

— Из-за браслета?

— Нет! Не совсем. Ты — первый человек, готовый пойти ради меня на жертву. Я не отрицаю, что получи мы выгоду из камня, ты не останешься без вознаграждения. Но идешь ведь просто так, без жажды наживы. Я молчу уже про то, что одна ты способна остаться с типом, который едва не угрохал тебя дважды. И я беспокоюсь, потому что не уберегу твою наивную голову от всех глупых поступков и нехороших людей.

— А заодно ревнуешь?

Меня начал душить дикий хохот. Он не вырывался за пределы насмешливо изогнутых губ, но рокотал внутри.

— Ревную, — сдался Лис. — Друга к опасному охотнику. Пусть он только попробует коснуться тебя. Хотя бы пальцем. Я буду за ним наблюдать, учти.

Я оглянулась на дремлющего мужчину и сморщила лоб.

Выверенные схемы рушатся первыми. И следить за Радиславом бесполезно. Захочет — придушит во сне. Но зачем ему спасать меня в Выгодске? Скинул бы с лошади и добил на законных основаниях. Нет, он предпочел помочь и остаться. О чем-то подобные поступки да говорят.

Ситуация усложнялась ещё и тем, что я не знала: считается ли жертвой тот, кто готов отдать многое за касание палача?

Пункт восьмой: знайте, ведьме не ведомо сострадание; не поддавайтесь на её лживые уговоры.

Как разобраться в собственных переживаниях? Романтики бы ответили: "Слушай зов сердца". Одна крестьянка, выпив браги, говаривала: "Незачем гадать, всё просто: любишь того, от кого родила; ненавидишь ту, что забрала лучшего мужчину; а завидуешь всем, особенно — себе".

А если чувств и вовсе нет? Например, у большинства варренов отсутствует понятие "любви": женщина, способная выносить и родить здорового наследника, почитается мужем как богиня. От той, чей ребенок не дожил до года или умер при родах, мужчине разрешено уйти. Никто его не осудит. И выбирают они жен не за красоту или ум, а по округлости бедер и отсутствию болезней.

Но переживания есть. Они заперты внутри и стремятся вырваться из груди, воспользовавшись малейшей лазейкой. Не любовь, но что-то гаденькое, опутывающее тугими плетями и мешающее дышать.

Проснувшийся Радислав прервал нашу с Лисом беседу. Он наскоро перекусил запрятанным ломтем хлеба да коротко уточнил, какова конечная точка путешествия.

Услышав о болотах, охотник удивился.

— Черные топи? Какой друг станет жить там? Насколько я помню, в близлежащих деревеньках, кроме безумцев-селян, верящих в то, что ими правят нечистые, никого и нет...

— А сам как думаешь, кто бы мог поселиться на болоте?

— Замечательно. — Мужчина раздосадовано ударил по сумке. — Ехать с ведьмой к ведьме! Куда я качусь?

— Ко мне, — обнадежила я, дергая за поводья Тучки. — В преисподнюю. Достаточно болтовни, поехали.

Вскоре, преодолев старую полосу препятствий: пней, корней и нежелания лошадей двигаться, — мы вернулись на знакомый тракт.

Изредка навстречу попадались нагруженные до краев повозки, возглавляемые улыбчивыми торговцами. Правда, те мрачнели, завидев нашу разномастную шайку. Причем я выглядела как плененная чернявыми злодеями дева — неописуемая печаль на морде превращала меня из зачинщика в страдалицу.

Это и сыграло злую шутку.

К вечеру первого дня, когда солнце почти скрылось за крутым поворотом, с нами поравнялся мужик на загнанной светлой лошадке. Мужик отличался особой пухлостью и округлостью: надутые губы, нос пяточком, глаза размером в полблюдца; лошадка — изнеможенностью и безмерной тоской на морде. Он, прокашлявшись, громогласно потребовал остановиться, на что Лис любезно попросил его пойти к бесам.

Уходить защитник не собирался. Взъерошил последние волосинки на блестящей лысиной макушке и завопил:

— От благочестивых путников я услышал, дескать, вы истязаете девушку! Отпустите её, нелюди! Именем меня, первого стража, Ерша, приказываю вам!

— Ерша? — борясь со смехом, переспросила я.

— Ты не обязана подчиняться им, дива! — по-своему понял Ерш. — Я спасу тебя.

— Спаси, милок, спаси! — заголосила я, пихая Лиса под лопатки — чтоб прибавил скорости.

Варрен подчинился немой просьбе, и его конь стрелой полетел по пустой дороге. Радиславин Ворон нагнал нас, а несчастная кобылка, подгоняемая дружинником, локтя на три отставала от молодых выносливых скакунов.

Изредка слышались вопли Ерша, но им никто не внимал, и тогда "спаситель" нашел другой способ. Защитник спешился. Мы замедлились, словно в насмешку над его поражением. Но только я выдохнула спокойно, как в наше направление полетел камень. По моему многострадальному затылку он и попал.

Меня накрыла волна праведного гнева. После тот сменился неправедным, чужеродным.

— Стоять! — Я дернула Лиса за край рубашки.

Мужчины остановились. Под победоносную улыбку Ерша я самостоятельно спрыгнула с Тучки, отправив дружиннику столь добрейший оскал, что щеки онемели.

Затылок ныл тупой болью. На нем нашлась рассеченная ранка, из которой слабо сочилась кровь. Что ж, так лучше.

В тот момент зрение затуманилось, смягчились краски заката, а тело наполнила злоба; кости начало ломить. Лицо исказила гримаса ненависти.

Страж отшатнулся.

Ярость. Горячность, стоящая комом у горла. Я перестала подчиняться себе. Гнев окутал легкие плотным, будто колючая шаль, туманом. То волшба взяла кровавую плату за пользование ею.

Внезапно Ерш заверещал и слетел с ног. Его лошадь покачнулась, заржала и понеслась прочь, не разбирая пути, подгоняемая сгущающейся в воздухе теменью.

— Слава!

Лис спрыгнул с Тучки.

Слух обострился. Я различала стук сердца обидчика. Частый, сбитый, дрожащий.

Ударившийся спиной дружинник застонал и попробовал отползти. Я направилась к нему, представляя, как разделаюсь с ним, изничтожу да упьюсь трусостью.

В следующий миг я лежала, прижатая к земле сильной рукой.

— Отпусти! — незнакомым голосом ревела я, пытаясь скинуть нависшего тенью охотника.

— Ни за что, — отчеканил он.

Я почти столкнула с себя Радислава, ударив его по животу коленом, и мы, сплетаясь в причудливую фигуру, покатились к обочине. Ненависть придавала мощи, но натренированный охотник сумел одержать победу.

Тогда я зажмурилась. Явственно представила, как мужчина начинает истекать кровью. С его рта слетает кровавая пена. В глазах лопаются сосуды. Распухает язык, белеют щеки. Он ловит воздух, хрипит, но его душит кровавый кашель.

Внутри что-то ёкнуло от ужаса. Картинка размылась.

Темнота сжигала внутренности, лизала огненным дыханием кости. Дикий страх застыл в глазах. Стремясь забыться, я стиснула зубы, а затем и вовсе прикусила губу. Радислав выглядел скорее растерянным, нежели испуганным, и не переставал придавливать локтем грудь.

Я пыталась забыться, стереть любые мысли о расправе. Иначе они принесут непоправимый вред.

Очередной удар неистовства по вискам. Челюсть одеревенела. Если сжать зубы чуточку сильнее, то под натиском клыков губа треснет. Потечет кровь — откроется второй источник для тьмы, потому как царапина на затылке затягивалась под действием всё той же черной волшбы. Чары заживляли раны, делали тело выносливее.

Радислав тоже это понимал. Он, оглядев запачканные песком ладони, рявкнул:

— Бес тебя побери! Держись.

Случилось вовсе негаданное.

Напряженное лицо охотника склонилось надо мной, и когда я попыталась вздохнуть, часто вбирая горячий воздух, он бесцеремонно прижался губами к моим. Его зубы аккуратно прикусили мою нижнюю губу — совсем нежно, чтобы не поранить, но и не дать возможности отстраниться, — а я, переставая управлять собой, сжала в ответ его губу с той силой, с которой чуть не прокусила свою.

Радислав навалился на меня всем своим весом, придавил мои ладони. И хоть охотник испытывал боль, но стойко не позволял окончиться этому жутковатому "поцелую".