Страница 47 из 72
Припомнился давний случай с шишигами. Если б их предводительница не порезала меня когтём, а я -- не расковыряла свежую рану, то не видать нам спасения как своей макушки.
-- Бестолковая система. Если я изрежу тебя в капусту -- ничего не произойдет, но если ты упадешь и разобьешь нос, то сможешь перебить половину Рустии. Бредятина.
Я возмущенно шикнула:
-- Нет, я всё понимаю, но что ты бурчишь по пустякам? Ведьмовские законы придумали до меня. А ты вечно всем недоволен: выжили в схватке с крысами -- плохо. "Победили" ведьму -- глупо. Пригласили лишний клинок -- отвратительно.
-- Принесет ли он нам пользу.
-- Волнуешься обо мне? -- Я пристально взглянула в черные глаза Лиса.
-- Нет... -- Он сцепил зубы. -- Да, бес тебя подери, да!
-- Из-за браслета?
-- Нет! Не совсем. Ты -- первый человек, готовый пойти ради меня на жертву. Я не отрицаю, что получи мы выгоду из камня, ты не останешься без вознаграждения. Но идешь ведь просто так, без жажды наживы. Я молчу уже про то, что одна ты способна остаться с типом, который едва не угрохал тебя дважды. И я беспокоюсь, потому что не уберегу твою наивную голову от всех глупых поступков и нехороших людей.
-- А заодно ревнуешь?
Меня начал душить дикий хохот. Он не вырывался за пределы насмешливо изогнутых губ, но рокотал внутри.
-- Ревную, -- сдался Лис. -- Друга к опасному охотнику. Пусть он только попробует коснуться тебя. Хотя бы пальцем. Я буду за ним наблюдать, учти.
Я оглянулась на дремлющего мужчину и сморщила лоб.
Выверенные схемы рушатся первыми. И следить за Радиславом бесполезно. Захочет -- придушит во сне. Но зачем ему спасать меня в Выгодске? Скинул бы с лошади и добил на законных основаниях. Нет, он предпочел помочь и остаться. О чем-то подобные поступки да говорят.
Ситуация усложнялась ещё и тем, что я не знала: считается ли жертвой тот, кто готов отдать многое за касание палача?
Пункт восьмой: знайте, ведьме не ведомо сострадание; не поддавайтесь на её лживые уговоры.
Как разобраться в собственных переживаниях? Романтики бы ответили: "Слушай зов сердца". Одна крестьянка, выпив браги, говаривала: "Незачем гадать, всё просто: любишь того, от кого родила; ненавидишь ту, что забрала лучшего мужчину; а завидуешь всем, особенно -- себе".
А если чувств и вовсе нет? Например, у большинства варренов отсутствует понятие "любви": женщина, способная выносить и родить здорового наследника, почитается мужем как богиня. От той, чей ребенок не дожил до года или умер при родах, мужчине разрешено уйти. Никто его не осудит. И выбирают они жен не за красоту или ум, а по округлости бедер и отсутствию болезней.
Но переживания есть. Они заперты внутри и стремятся вырваться из груди, воспользовавшись малейшей лазейкой. Не любовь, но что-то гаденькое, опутывающее тугими плетями и мешающее дышать.
Проснувшийся Радислав прервал нашу с Лисом беседу. Он наскоро перекусил запрятанным ломтем хлеба да коротко уточнил, какова конечная точка путешествия.
Услышав о болотах, охотник удивился.
-- Черные топи? Какой друг станет жить там? Насколько я помню, в близлежащих деревеньках, кроме безумцев-селян, верящих в то, что ими правят нечистые, никого и нет...
-- А сам как думаешь, кто бы мог поселиться на болоте?
-- Замечательно. -- Мужчина раздосадовано ударил по сумке. -- Ехать с ведьмой к ведьме! Куда я качусь?
-- Ко мне, -- обнадежила я, дергая за поводья Тучки. -- В преисподнюю. Достаточно болтовни, поехали.
Вскоре, преодолев старую полосу препятствий: пней, корней и нежелания лошадей двигаться, -- мы вернулись на знакомый тракт.
Изредка навстречу попадались нагруженные до краев повозки, возглавляемые улыбчивыми торговцами. Правда, те мрачнели, завидев нашу разномастную шайку. Причем я выглядела как плененная чернявыми злодеями дева -- неописуемая печаль на морде превращала меня из зачинщика в страдалицу.
Это и сыграло злую шутку.
К вечеру первого дня, когда солнце почти скрылось за крутым поворотом, с нами поравнялся мужик на загнанной светлой лошадке. Мужик отличался особой пухлостью и округлостью: надутые губы, нос пяточком, глаза размером в полблюдца; лошадка -- изнеможенностью и безмерной тоской на морде. Он, прокашлявшись, громогласно потребовал остановиться, на что Лис любезно попросил его пойти к бесам.
Уходить защитник не собирался. Взъерошил последние волосинки на блестящей лысиной макушке и завопил:
-- От благочестивых путников я услышал, дескать, вы истязаете девушку! Отпустите её, нелюди! Именем меня, первого стража, Ерша, приказываю вам!
-- Ерша? -- борясь со смехом, переспросила я.
-- Ты не обязана подчиняться им, дива! -- по-своему понял Ерш. -- Я спасу тебя.
-- Спаси, милок, спаси! -- заголосила я, пихая Лиса под лопатки -- чтоб прибавил скорости.
Варрен подчинился немой просьбе, и его конь стрелой полетел по пустой дороге. Радиславин Ворон нагнал нас, а несчастная кобылка, подгоняемая дружинником, локтя на три отставала от молодых выносливых скакунов.
Изредка слышались вопли Ерша, но им никто не внимал, и тогда "спаситель" нашел другой способ. Защитник спешился. Мы замедлились, словно в насмешку над его поражением. Но только я выдохнула спокойно, как в наше направление полетел камень. По моему многострадальному затылку он и попал.
Меня накрыла волна праведного гнева. После тот сменился неправедным, чужеродным.
-- Стоять! -- Я дернула Лиса за край рубашки.
Мужчины остановились. Под победоносную улыбку Ерша я самостоятельно спрыгнула с Тучки, отправив дружиннику столь добрейший оскал, что щеки онемели.
Затылок ныл тупой болью. На нем нашлась рассеченная ранка, из которой слабо сочилась кровь. Что ж, так лучше.
В тот момент зрение затуманилось, смягчились краски заката, а тело наполнила злоба; кости начало ломить. Лицо исказила гримаса ненависти.
Страж отшатнулся.
Ярость. Горячность, стоящая комом у горла. Я перестала подчиняться себе. Гнев окутал легкие плотным, будто колючая шаль, туманом. То волшба взяла кровавую плату за пользование ею.
Внезапно Ерш заверещал и слетел с ног. Его лошадь покачнулась, заржала и понеслась прочь, не разбирая пути, подгоняемая сгущающейся в воздухе теменью.
-- Слава!
Лис спрыгнул с Тучки.
Слух обострился. Я различала стук сердца обидчика. Частый, сбитый, дрожащий.
Ударившийся спиной дружинник застонал и попробовал отползти. Я направилась к нему, представляя, как разделаюсь с ним, изничтожу да упьюсь трусостью.
В следующий миг я лежала, прижатая к земле сильной рукой.
-- Отпусти! -- незнакомым голосом ревела я, пытаясь скинуть нависшего тенью охотника.
-- Ни за что, -- отчеканил он.
Я почти столкнула с себя Радислава, ударив его по животу коленом, и мы, сплетаясь в причудливую фигуру, покатились к обочине. Ненависть придавала мощи, но натренированный охотник сумел одержать победу.
Тогда я зажмурилась. Явственно представила, как мужчина начинает истекать кровью. С его рта слетает кровавая пена. В глазах лопаются сосуды. Распухает язык, белеют щеки. Он ловит воздух, хрипит, но его душит кровавый кашель.
Внутри что-то ёкнуло от ужаса. Картинка размылась.
Темнота сжигала внутренности, лизала огненным дыханием кости. Дикий страх застыл в глазах. Стремясь забыться, я стиснула зубы, а затем и вовсе прикусила губу. Радислав выглядел скорее растерянным, нежели испуганным, и не переставал придавливать локтем грудь.
Я пыталась забыться, стереть любые мысли о расправе. Иначе они принесут непоправимый вред.
Очередной удар неистовства по вискам. Челюсть одеревенела. Если сжать зубы чуточку сильнее, то под натиском клыков губа треснет. Потечет кровь -- откроется второй источник для тьмы, потому как царапина на затылке затягивалась под действием всё той же черной волшбы. Чары заживляли раны, делали тело выносливее.