Страница 46 из 103
Сэр Ричард замолчал и грустно улыбнулся.
– Через неделю мы уехали из наших замков, из замков, которые «были нашими».
– Вы нашли здоровыми ваших детей? – спросила Уна.
– Мои сыновья были молоды. Земли и владение по праву принадлежат молодым. – Сэр Ричард говорил про себя. – Если бы мы отобрали у них замки, их сердца разбились бы. Молодые люди радостно встретили нас, но мы видели, мы с Гугом видели, что наши дни прошли. Я сделался калекой, он потерял руку. Так-то!.. – рыцарь покачал головой. – Вот, – он усилил голос, – мы и уехали в Певнсей.
– Как жаль, – сказала Уна; ей казалось, что рыцарь сильно опечален.
– Маленькая девушка, все это давно прошло. Они были молоды, мы стары. Мы предоставили им управлять замками. «Ага, – крикнул де Аквила из своего стрельчатого окна, когда мы соскочили с седел. – Назад вернулись, старые лисицы?» Но, когда мы вошли в его комнату над залом, он обнял нас и сказал: «Добро пожаловать, пришельцы; добро пожаловать, бедные пришельцы». Итак, мы стали невероятно богаты и совершенно одиноки. Да, совсем одиноки.
– Что же вы делали? – спросил Ден.
– Мы ждали Роберта Нормандского, – сказал рыцарь. – Де Аквила походил на Витту. Он не терпел праздности. В хорошую погоду мы ездили охотиться между Бекслеем и Кекмиром, иногда с соколами, иногда с собаками; прекрасные зайцы водятся в низинах, но мы всегда поглядывали на море в ожидании нормандского флота. В плохую погоду де Аквила расхаживал по вышке своей башни, хмурился на дождь, указывал то туда, то сюда. Он досадовал на то, что корабль Витты пришел и ушел так, что он не знал об этом. Когда ветер стихал и корабли бросали якоря возле пристани, он отправлялся в гавань, опирался на свой меч и, стоя подле груды дурно пахнущей рыбы, спрашивал у моряков, не слышно ли чего-нибудь из Франции. Значит, одним глазом он наблюдал за морем, другим за сушей, ожидая сведений о войне Генриха с баронами.
Жонглеры, арфисты, разносчики, продавцы вина, священники и другие бродячие люди приносили ему известия, и, хотя де Аквила был довольно скрытен в мелочах, он, если их вести ему не нравились, не обращая внимания ни на время, ни на место, ни на окружающих, ругал нашего короля, называл его безумцем или глупым ребенком. Нередко я слышал, как, стоя подле рыбачьих лодок, он громко говорил: «Будь я королем Англии, я сделал бы то-то и то-то». Когда я выходил из замка, чтобы посмотреть, сложены ли и сухи ли сторожевые костры, он кричал мне из своего высокого окошка: «Смотри, Ричард, не поступай так, как наш слепой король; удостоверься собственными глазами, ощупай собственными руками!..» Право, мне кажется, он не знал никакого страха. Так мы жили в Певнсее в маленькой комнате второго этажа.
Раз в бурную ночь нам доложили, что внизу ждет королевский гонец. Мы только что вернулись домой после долгой поездки в сторону Бекслея, туда, где так удобно приставать кораблям, и сильно продрогли. Де Аквила велел ответить, что гонец может или поесть вместе с нами, или дождаться, пока мы закусим. Тогда Джехан, стоявший около лестницы, крикнул нам, что гонец уже велел подать себе лошадь и уехал.
– Порази его чума! – сказал де Аквила. – У меня есть дело поважнее, чем спускаться в большой зал и дрожать там, разговаривая с каждым дураком, которого вздумается прислать королю. А он ничего не велел мне передать?
– Ничего, – ответил Джехан, – только сказал (Джехан был с Жильбером Орлиным при Гастингсе), только сказал, что, раз старый пес не сумел научиться новым штукам, придется снести его собачью будку.
– Ого! – протянул де Аквила, потирая себе нос. – А кому он это сказал?
– Главным образом своей бороде и, отчасти, бокам лошади, пока подтягивал подпруги. Я проводил его, – прибавил Джехан Краб.
– А что было у него на щите?
– Золотые подковы по черному полю, – ответил Краб.
– Это один из людей Фука, – заметил де Аквила.
Речь рыцаря прервал Пек, сказав:
– Золотые подковы на черном поле – герб не Фука. У рода Фука в гербе…
Рыцарь остановил его движением руки.
– Ты знаешь настоящее имя этого дурного человека, – сказал он. – Но я называю его Фуком, потому что обещал не рассказывать о его злых делах. Я изменил все имена. Ведь, может быть, дети его детей еще живы.
– Правда, правда, – с мягкой улыбкой согласился Пек. – Ты поступаешь по-рыцарски, не нарушая слова даже через тысячу лет.
Сэр Ричард слегка поклонился и продолжал.
– Золотые подковы на черном поле? – повторял де Аквила. – Я слышал, что Фук стал на сторону баронов; если это так, вероятно, наш король одержал верх. Но все равно; все Фуки – изменники. А все-таки жаль, что я отослал его голодным.
– Он поел, – вставил свое слово Джехан, – Жильбер-писец принес ему мяса и вина. Гонец угощался, сидя за столом Жильбера.
Этот Жильбер был писцом из аббатства Бетль и вел все счета певнсейского замка. Он был высок ростом, с бледным лицом и носил только что появившиеся новые четки для отсчитывания молитв. Они состояли из крупных коричневых орехов или семян и висели у него на поясе вместе с футляром для перьев и рожком для чернил; когда он ходил, эти вещи постукивали. Писец всегда сидел в зале, в нише огромного камина. Там стоял его стол; там же он спал по ночам. Жильбер-писец очень боялся собак, которые приходили в зал в поисках костей или спать на горячей золе, и замахивался на них своими четками… совсем как женщина. Когда де Аквила усаживался в зале, чтобы чинить суд, взымать штрафы или раздавать земли, Жильбер записывал все на свиток Певнсея. Но в его обязанность не входило угощать наших гостей; не смел он также отпускать их без нашего ведома.
Джехан сошел с лестницы, тогда де Аквила спросил:
– Гуг, говорил ли ты моему Жильберу, что можешь читать латинские рукописи?
– Нет, – ответил Гуг, – он не дружен со мной, не дружен он и с Одо, моей собакой.
– Это хорошо, – сказал де Аквила. – Он не должен знать, что ты умеешь отличать одну латинскую букву от другой. – Тут Орлиный каждого из нас толкнул под ребра своим мечом в ножнах, прибавив: – Наблюдайте за ним, вы, оба. Конечно, может быть, в Африке и водятся дьяволы, как я слышал, но, клянусь всеми святыми, еще худшие бесы обитают здесь, в Певнсее. – Больше он ничего не сказал.
Вскоре один из воинов-норманнов задумал жениться на саксонке, служанке замка, и Жильбер-писец (с того времени, как де Аквила поговорил с нами о нем, мы за ним наблюдали) не мог решить, свободные ли люди ее родители или рабы. Свободной де Аквила дал бы хорошее поле. Дело разбиралось в большом зале при де Аквила. Сперва высказался отец невесты, потом ее мать, потом заговорили все вместе, да так громко, что стены зала зазвенели и собаки залаяли. Де Аквила поднял руки.
– Запиши ее как свободную! – крикнул он Жильберу, сидевшему подле камина. – Во имя Господа, запиши ее свободной, раньше, чем я из-за нее оглохну. Да, да, – обратился он к девушке, упавшей перед ним на колени, – ты сестра Цердика, ты двоюродная сестра Мерсии, если только замолчишь. Через пятнадцать лет у нас не останется ни норманнов, ни саксонцев, будут только англичане, – продолжал он. – А вот эти люди делают за нас дело. – Орлиный ударил по плечу воина, племянника Джехана, поцеловал девушку и стал шевелить ногами тростник, устилавший пол, желая показать, что дело окончено. (В большом зале всегда было очень холодно.) Я стоял рядом с де Аквила; Гуг расположился позади Жильбера в нише камина, играя со своим умным, суровым Одо. Он сделал знак де Аквила, который приказал Жильберу отмерить для новой четы хорошее поле. Потом писец проскользнул между воином и девушкой, и его четки застучали; зал опустел; мы трое сели подле огня.
Гуг наклонился к каминным камням и сказал:
– Когда Одо стал нюхать вот этот камень, я заметил, что он шевелится под ногой Жильбера. Смотрите-ка.
Де Аквила порылся в золе своим мечом; камень зашатался; он поднял его; под ним лежал сложенный пергамент и на нем стояло заглавие: «Слова против нашего короля, произнесенные лордом Певнсея. Вторая часть».