Страница 33 из 162
— Фактор внезапности, — повторил батюшка, — и максимум движения. Учтите, что мы будем абсолютно невидимы, в то время как они обязательно работают при каком-нибудь освещении. Иначе им не вырыть и не сложить для отправки несколько сотен единиц вооружения. Пошли, с богом!..
8. ПОХОРОНЫ
В полдень пробили большие часы на башне царского дворца и выпалила на Москве-реке пушка. Гроб отца Авакума стоял весь усыпанный цветами, и перед въездом в сад переминались тихие лошади с катафалком. Актовый зал был полон воспитанников интерната, и большой поясной портрет отца Авакума с теплой, все понимающей улыбкой наблюдал за последними отдаваемыми ему почестями.
Доктор Лада подошел к открытому гробу, наклонился и поцеловал отца Авакума в лоб. Трагедия вчерашней ночи казалась ему сном, но этот сон вошел в область действительности и так переплавил ее, что приходилось ломать все жизненные установки. Он огляделся.
Воспитанники больше с интересом и некоторой веселостью, чем с печалью и сожалением, рассматривали человека, который совершил для них по меньшей мере то, что делает мать: дал возможность жить. Кроме детей в зале была масса разного сочувствующего народа: коллеги по партии, мрачно обступившие мать умершего, священники в черных и коричневых рясах, корреспонденты всех имеющихся в наличии четырех газет скандальной хроники и множество случайных зевак.
Директор распрямился рядом с гробом, долго и молча разглядывал преображенное смертью, разглаженное вечным покоем лицо священника.
— И тогда он открыл дверь, — проговорил Лада, и зал замолчал, как будто все ведали, что весь смех и толчея только прелюдия к чему-то дальнейшему. — Он открыл ее, и мы вошли в темноту. Я не зачисляю себя в разряд слишком храбрых людей, и, клянусь, мое сердце дрогнуло, когда далеко в глубине коридора я увидел огни факелов и услышал мерный звенящий звук — это били острыми лопатами мертвый подвальный гранит.
Наш дорогой отец Авакум был настоящим бойцом, достойным продолжателем дела своего знаменитого тезки, но, кроме этого, он был профессиональный тактик, специалист по разведке боем, о чем всегда умалчивал, не желая в религиозных занятиях смущать воспитанников воспоминаниями.
Он приказал мне стоять, а сам пошел вперед. Мне показалось это справедливым. Ведь только у него было огнестрельное оружие. У меня был лишь нож, принадлежащий второй невинной жертве — нашему сторожу, который первый пал в неравной схватке, защищая границы интерната от врагов. Я человек сугубо штатский и не представлял всей серьезности положения, не понимал, что эти негодяи готовы уничтожить половину интерната, чтобы запугать оставшихся в живых кровавыми пытками. Но отец Авакум все это предвидел, как я повторяю, он был профессионал не только в вопросах религиозных.
Итак, отец Авакум, оставив меня сзади, осторожно приблизился к занятым перегрузкой бандитам. Он оставался невидим для них, а сам мог спокойно выбрать себе цель. Господа, все произошло абсолютно просто. Батюшка действовал хладнокровно, как в тире. Не спеша он поднял свое оружие, быстро прицелился и дуплетом, стреляя практически без перерыва, уложил наповал двоих кавказцев. И если бы не дьявольская реакция того, кто называл в разговоре со мной себя главарем, он смог бы подстрелить и его. Но негодяй, как видно прошедший тоже не одну войну, успел погасить ближайший к нему фонарь и исчезнуть за поворотом. Батюшка кликнул меня, я взял оружие у одного из застреленных им бандитов, таким образом, позиция наша усилилась, и мы пошли по следу, а точнее сказать, по звуку удаляющихся шагов. Конечно, когда шаги стихли, нам не стоило продолжать преследование. Достаточно было захлопнуть наружную дверь, и главарь оказался бы в ловушке. Но нами овладел охотничий азарт. Батюшка вырвался вперед и настиг бандита. Дальше я услышал взрыв, и меня отбросило в сторону головой о цементный пол. Когда кавказец увидел, что отец Авакум настигает его, он от страха подорвал себя гранатой. К сожалению, пастырь наш был от него слишком близко.
Закончив повествование, Лада приостановился, придал лицу более соответствующее печальному событию выражение и перешел к панегирику.
— Вы знаете, что всякая душа на путях перерождения пересекает систему разноматериальных слоев, тесно связанных между собой структурно и метафизически, — сакуал. Так и нашего батюшку приняла сакуала Просветления, где огромные цветы Готимны, составляющие целые леса, склоняются и выпрямляются, качаются и колышутся, звуча в непредставимых ритмах, и это их колыхание подобно тончайшей музыке, никогда не утомляющей и мирной, как говор рощ, но полной неисчерпаемого смысла, теплой любви и участия к каждому из оставшихся жить на земле.
Великий святой свидетельствует, что в затомисе Небесная Россия среди просветленных лишь ничтожное меньшинство известно нам, знакомым с историей нашей Родины. Но мы с вами сегодня можем назвать еще одно имя, которое навсегда останется в народной памяти. В очистительной борьбе с соблазнами плоти и души, ведомый Великой истинной верой, раб божий Авакум вознесся в многохрамный розово-белый Небесный Кремль, стоящий над Москвой.
Завершая речь, Лада высоко поднял голову и проникновенно заглянул в очи школьникам, желая всех до единого пронять заключительным словом:
— Раскройте души ваши славному духу батюшки Авакума, не пожалевшего за вас живота своего, и несите образ его во все миры земли нашей — Шаданакары!
Книга третья. ЛИЦЕЙ
1. ШКОЛЬНИЦЫ
Гимнастический зал никогда не привлекал Луция. После утомительного лицейского дня он предпочитал полежать с книжицей или послушать удивительные истории о двадцатилетней войне всех против всех, которая кончилась только к его шестнадцатилетию. Но после трепки, дважды заданной ему на протяжении одного дня, определил он для себя, хоть и через силу, ходить на тренировки в какую-нибудь из секций боевых искусств. Видимо, похожая мысль пришла на ум и Тесцию, потому что первый, кого увидел Луций, был обнаженный до пояса предатель, усердно тягающий диск от штанги под наблюдением какого-то шкета в зеленом тряпичном свитере и белой "блином" кепке. Пухлое безмышечное тело вызывало в Луции отвращение, и он отошел как можно дальше от Тесция к гимнастическим снарядам, состоящим из старого козла, обитого вытертой кожей, и параллельных брусьев. Несмотря на обильную рекламу, зазывающую студиусов на ежедневные занятия в боевой клуб, никого в зале более не было. Луций несколько раз отжался на брусьях, прыгнул через козла справа налево и наоборот и, отчаявшись дождаться членов клуба, уже собрался уходить, когда в зал вошла небольшая группа студентов, возглавляемая чуть знакомым ему другом Эола, который на этот раз был не в черной рубашке и светлых брюках, а в белом кимоно, опоясанном красным поясом.
Увидев Луция, инструктор довольно благосклонно подозвал его к себе и велел становиться в один ряд с остальными. Постояв несколько минут на коленях, Луций решил, что основная цель преподавания состоит в том, чтобы научить их как можно ниже и гармоничнее кланяться, однако последующие два часа занятий заставили его поменять мнение. Повозив на себе стокилограммового партнера, пройдя гусиным шагом и на корточках по двадцать кругов и парируя в течение часа наскоки драчливых спарринг-партнеров, он последние пятнадцать минут занятия плавал как в тумане, а с кончика его носа капал мелкий дождь пота. Однако в конце он был вознагражден зрелищем поединка между гигантом в белом кимоно и маленьким человечком в свитере и кепочке, который оказался мастером довольно высокой ступени и в завершение поединка лихо промчался по стене, иногда взбегая под самый потолок. Вся дуэль проходила на втором этаже на уровне плеч и локтей, казалось, бойцы летают, подвешенные прозрачными резиновыми канатами и только изредка касаясь земли. Увлеченный этим зрелищем, Луций вовсе забыл, что обещал брату зайти к нему в интернат нынче вечером и навести порядок с какими-то бумагами, из-за которых, по заверению Василия, его терроризировали.