Страница 9 из 13
Он мужчина. Он ей не откажет.
Знать будет только Господь. И Господь наверняка поймет и простит ее. Ей даже кажется, что именно он устроил эту встречу – ради нее.
«Сделай это. Сделай это. Жалей позже, если уж должна. Но сделай это сейчас, пока еще не слишком поздно. Пока он не исчез навсегда».
Она подняла руку и провела кончиками пальцев по его щеке.
– Да. Полагаю, это и есть прощание.
Она не видела его реакцию, но ощутила ее – щека под пальцами застыла.
Его рука появилась из темноты и накрыла ее ладонь.
– Не прощание, – сказал он. – Мы никогда не попрощаемся, вы и я.
Потом она так и не смогла вспомнить, кто кого поцеловал. Вот они стоят порознь, его рука накрыла ее ладонь на щеке, дыхание смешивается в сыром воздухе, а в следующий миг его губы задевают ее нежно и ласково, а другая его рука ложится ей на затылок, как ребенку.
– Лилибет, – прошептал он. – О, Лилибет.
– Ничего не говори. Ни слова.
Он притянул ее и снова поцеловал, на этот раз как любовник, раздвинув губы, пробуя на вкус, и шелковый его рот пах шампанским и другими запретными вещами. Не в силах больше сдерживаться, она ответила – безоглядно, сплетая с его языком свой язык, сжав ладонями его щеки, прижимаясь к нему всем телом.
Они целовались за все прошедшее время – более шести лет, потерянных для поцелуев, – нежно, и страстно, и снова нежно; он обцеловывал ее лицо, шею и снова возвращался к губам, впитывая ее вздохи.
Каждое его движение, каждая мельчайшая деталь рвали ее душу, словно электрические разряды проходили сквозь тело до кончиков пальцев на руках, на ногах, разжигали искры. «Жива, я жива», – думала она, запуская пальцы в мягкие волны его волос на затылке.
Его руки скользнули ниже. Одна замерла на талии, вторая вопрошающе прикоснулась к верхней пуговице пальто.
Она не могла сказать «да», но могла изогнуться, подставляя шею его поцелуям. Могла сама протянуть руки к гладким роговым пуговицам его пальто и начать их расстегивать пальцами, теперь не холодными и онемевшими, а проворными и нетерпеливыми. Могла распахнуть его расстегнутое пальто и сдвинуть его по широким плечам так, что оно упало бы на усыпанный соломой пол с едва слышным шлепком.
Не произнося ни слова, он снова взялся за ее пальто, расстегивая одну пуговицу за другой, опустив голову и согревая горячечным дыханием ее лицо. В ее голове металось множество слов: «милый», и «любовь», и «пожалуйста», и «еще», и «о», – но она удерживала их внутри, сосредоточившись только на Роланде, на его руках, обнажавших ее тело, на его лице, склоненном к ней. Ее глаза, уже привыкшие к темноте, различали его черты в призрачном свете далеких фонарей; она видела, как он наполовину прикрыл веки, словно не в силах был открыть глаза полностью.
Расстегнута последняя пуговица, но он не снял с нее пальто. Его пальцы скользнули обратно к шее, к застежкам жакета, и вот уже распахнуты его полы, и теперь их разделяют только ее белая шелковая блузка и нижнее белье.
Сердце Лилибет отплясывало какой-то сумасшедший ритм, а его ловкие пальцы одну за другой расстегивали пуговки на блузке, вниз, до самой талии, костяшки пальцев задевали ее плоть, по телу бежали мурашки.
Его рука замерла.
– Ты уверена? – спросил он благоговейным шепотом.
Она не могла сказать «да», но могла схватить его руку и направить под шелк блузки; могла начать расстегивать его сюртук, а ее нервы отмечали жаркое движение его пальцев по изгибу груди, под краем корсета. Она могла распахнуть его сюртук, и вытащить рубашку из брюк, и провести ладонями по гладкой коже его груди и живота. Могла запрокинуть голову в безмолвном крике, когда его руки – теперь жадные, дерзкие – высвободили ее груди из корсета и сорочки; когда он упал перед ней на колени и начал сильно их посасывать; когда его язык начал описывать круги вокруг ее сосков. Могла ахнуть, когда его руки отыскали подол платья и заскользили вверх по ноге, а рот продолжал ласкать ее груди, и кожа ее трепетала и пылала, а мысли сменялись как стекляшки в калейдоскопе.
Его пальцы развязали тесемки на панталонах и стянули простой, практичный хлопок вниз. Холодный воздух заклубился у обнаженной кожи над чулками, но мгновенно сменился жаркими руками на ее ногах, бедрах, в завитках у самой женской сути. Губы не отрывались от ее груди. Он упирался в нее лбом, и горячее дыхание согревало живот. И когда наконец робкий палец скользнул по краю ее потайной плоти и нырнул внутрь, его стон, слившийся с ее, завибрировал на коже живота.
Он одним плавным движением поднялся на ноги и зарылся лицом в ее шею. Она ощущала, как дрожат его мышцы, чувствовала влажную пленку пота на его коже. Он заговорил хрипло, умоляюще:
– Лилибет, любовь моя, жизнь моя, останови меня, милая, я хочу тебя, я не могу остановиться…
Она не могла сказать «только не останавливайся», зато могла расстегнуть его брюки и извлечь член, твердый и упругий, сжав его ладонями. Могла ласкать бархатную кожу, изгибающийся край, могла потянуться к нему лицом; могла поцеловать его страстно, показав языком, чего она от него хочет. Могла, ахнув, обхватить его за шею, когда он подхватил ее на руки и уложил на кипу сена на полу.
– Прости, – шептал он. – Мне жаль.
И она понимала, что он хочет этим сказать.
Она хотела ответить, что жалеть не о чем, что эти грубые стены стали дворцом, потому что он здесь. Что эта кипа сена – бархатный диван, потому что он делит его с ней, он вздымается над ней, раздвигает ее ноги, вонзается в ее влажное лоно и наконец-то соединяется с ней.
Но она не могла сказать ему всего этого, не могла сказать, что воспоминания об этом миге останутся священными для нее на весь остаток жизни, и поэтому она просто прижимала к себе его крупное тело и всхлипывала ему в плечо, пока они покачивались вместе, дрожа, сопротивляясь скорому завершению.
Но от веления тела не отмахнуться; желание спиралью закручивалось у нее внутри, желание мучительно подгоняло их слившиеся воедино тела. И он приподнялся на локтях и начал двигаться, сначала нежно, затем входить все сильнее, все глубже, при каждом толчке его бедра ударялись о ее, стремясь получить как можно больше Лилибет, всю Лилибет. Она жадно гладила его лицо, скулы, волосы, словно прикосновение ко всем этим драгоценным частям его тела навсегда будет выжжено на кончиках ее пальцев.
«Он во мне, он часть меня, мы одно целое. О Господи, пусть это никогда не прекращается, пусть эта волна никогда не разобьется, пусть она вздымается вечно… О Господи…»
Волна все вздымалась и вздымалась, а его толчки делались все настойчивее и сильнее, и в ней, как медленный взрыв, возникло освобождение, распространяясь вниз, к ногам, и вверх, к животу, и к груди, и к горлу, вырвав из него крик. Он наклонился и завладел ее губами, и их крики встретились. Содрогание его тела, трепет ее оргазма отдавались эхом в обоих телах.
Мозг Роланда, обычно сообразительный и подвижный, словно утонул в бочке патоки. Любовной патоки, разумеется. Густая, темная и сладкая, она растекалась по извилинам мозга ленивыми струйками, лишая его способности мыслить. Остались только ощущения: мягкое тело Лилибет, прижавшееся к нему, медовый аромат, пронизанный запахом лаванды, нежное дыхание прямо в его ухо. Он попытался поднять голову и понял, что патока еще и дьявольски тяжела.
Тогда он поцеловал ее в ухо.
– Милая. Моя любовь, моя Лилибет, ты…
– Ш-ш-ш. – Она погладила его по волосам, по спине. – Ш-ш-ш.
Роланд закрыл глаза и повиновался ей, потому что этого требовала патока, но через несколько минут блаженной летаргии начал ощущать нечто все более и более неприятное.
А именно – твердый деревянный пол под коленями и локтями.
Он снова поднял голову, на этот раз более успешно, и с обожанием посмотрел на лицо Лилибет. В тени она выглядела как создание из грез – слабый голубоватый свет размывал края, отчего щеки казались впалыми, превратил распущенные волосы в ореол вокруг головы. Его ангел, его любовь.