Страница 10 из 13
Разумеется, будет скандал. Им какое-то время придется пожить за границей, возможно, долгое время. Ему придется отказаться от работы в Бюро или брать только зарубежные задания. Есть еще такой незначительный вопрос, как лорд Сомертон. Средневековый тип этот Сомертон; может быть, придется драться на дуэли для соблюдения формальностей. Но все это того стоит. Лилибет наконец-то будет с ним.
Он представил себе коттедж у озера, покрытые снегом горы где-нибудь на заднем плане, солнце, сияющее на красной черепице крыши. Он займется стихами, которые всю жизнь мечтал писать, а она… ну, она будет делать то, чем обычно занимаются женщины. Читать романы. Греть ему постель. Воспитывать детей.
При этой мысли в груди приятно защемило – их дитя, растущее у нее в животе, сосущее грудь, топающее по коттеджу, безукоризненно чистое, улыбающееся, вежливое, воспитанное. Может быть, потом, спустя некоторое время, еще одно.
О да. Оно того, несомненно, стоит.
Он по очереди поцеловал ее глаза.
– Милая. Любовь моя сладкая. Наконец-то ты моя. Завтра мы…
Ее глаза распахнулись.
– Боже праведный! – прошипела она.
– Или можно подождать, пока я не нанесу визит Сомертону, – торопливо добавил Роланд, вспомнив о ее чувстве приличия. – Чтобы разрешить все вопросы разом. Конечно же, он даст тебе развод, когда я объясню…
Она оттолкнула его и резко села.
– Развод! Нет! Боже милостивый! Что… о чем ты вообще думаешь?
Дорогая трусишка. Он улыбнулся и наклонился к ней, чтобы поцеловать.
– О том, что люблю тебя в тысячу раз сильнее, чем раньше. Что все остальное образуется само собой. И ничто не имеет значения, кроме…
– Кроме моего сына! И моей чести! – Она затолкала груди обратно в корсет и начала бороться с пуговицами на блузке. Глаза ее от ужаса расширились. – Ты представляешь, что он сделает, если узнает?
– Полагаю, поначалу сильно разозлится, но я буду держаться твердо…
Она издала странный звук, что-то среднее между стоном и рыданием. Руки над пуговицами тряслись.
– Роланд, ты глупец. О, если он только узнает, то со мной разведется, в этом я уверена. Но он отнимет у меня Филиппа. Я больше никогда не увижу своего сына, об этом он позаботится… Да что за чертовы пуговицы! – Она закрыла лицо руками.
– Милая, милая, успокойся. Ничего подобного он не сделает. – Роланд нежно потянулся к ее пуговицам, чтобы застегнуть.
– Не смей! – Она оттолкнула его руку и встала. – Не прикасайся ко мне! Не вздумай… О Боже, что я наделала?
Он встал, обнаружил, что брюки позорно болтаются на щиколотках, и подтянул их вверх.
– Ты сделала – мы сделали – то, что и должны были с самого начала. Я люблю тебя, Лилибет. Люблю с того самого дня, как мы встретились, и буду вечно благословлять тебя за то, что ты дала мне шанс все исправить.
– Исправить? Все исправить?
Она стояла с изумленным видом, блузка, жакет и пальто все еще расстегнуты, и он не удержался, опустил глаза на ее грудь, совсем недавно переполнявшую его ладони, а сейчас при каждом негодующем вздохе Лилибет распиравшую ее корсет. Не самый благоразумный поступок, прямо скажем.
– Ты только посмотри на себя! – взорвалась она. – Все еще пожираешь меня взглядом, ради всего святого! Да ты представления не имеешь, что это значит!
Он отступил.
– Конечно, знаю! Я женюсь на тебе, Лилибет. Буду всегда рядом, буду нежно заботиться о тебе. Я буду самым верным из мужей, преданным старым псом…
– Верным! – рявкнула она, резкими рывками застегивая пуговицы. – И это говорит мужчина, который меняет любовниц каждую неделю! Который вместе с принцем разыгрывает женщин в карты! Чья репутация безнравственного бездельника стала легендарной даже в Лондоне!
Он открыл рот и снова его закрыл. А что тут можно сказать?
«Ах это! Всего лишь притворство. Блеф. Чтобы прикрыть мою истинную сущность – агента-разведчика при правительстве ее величества».
Ну, не совсем так. Все во имя долга.
Она пристально смотрела на него, и ее взгляд как игла пронзал до глубины души. Только пальцы Лилибет еще двигались, проталкивая пуговицы в нужные петли, пряча ее тело от его взглядов и прикосновений. Из дальнего конца конюшни послышалось пыхтение лошади, беспокойно мечущейся по деннику. «Да, Пенхэллоу, – как будто говорила лошадь, – расскажи-ка нам. Нам не терпится услышать, как ты сумеешь отбрехаться. Добрый сладкоречивый старина Пенхэллоу».
Не услышав ответа, Лилибет покачала головой и опустила взгляд. Воротник она подняла, пальто уже застегнула и сняла с него соломинку.
– Вы не знаете, что означает слово «верность», лорд Роланд. Вы ребенок, мальчишка. Вы просто не знаете.
– Я знаю, что люблю тебя. – Голос его звучал хрипло, нетерпеливо. – И знаю, что ты любишь меня. Во всяком случае, когда-то любила, той любовью, что, как мне думалось, – тут он позволил прорваться горечи, – будет длиться вечно.
Лилибет покачала головой.
– Ты не понимаешь.
– Тогда зачем вот это? – Он гневно показал на землю. – Зачем, черт возьми, раздвигать для меня ноги на полу итальянской конюшни? Для тебя это что, обычное развлечение на сене, да? Добродетельная леди Сомертон! Если бы только Лондон знал…
Ее рука взметнулась как молния и с громким хлопком обожгла ему щеку.
– Да как ты смеешь? – прошипела она. – Лишь один ты знаешь, что это значило для меня. Чего мне это стоило. И ты должен все испортить, да? Испачкать самое драгоценное воспоминание в моей жизни своей желчной… желчной… – Она задохнулась и отвернулась.
– О, Лилибет. Милая, не надо… – Он потянулся к ней, но она уже шла к двери.
– Подожди, любовь моя! Не уходи!
Она побежала.
– Погоди! Стой! – Роланд побежал за ней и схватил за руку.
– Отпусти меня! Мне нечего тебе сказать! – Лилибет вырывалась, лягала его в ногу. Глаза ее сверкали в приглушенном свете фонарей.
Что она только что сказала? Самое драгоценное воспоминание в моей жизни.
Роланд улыбнулся с внезапной уверенностью.
– Хватит, маленькая чертовка. Не в этом дело.
– Тогда в чем? – Она отвернулась.
– Просто… позволь помочь тебе с этим сеном.
– С сеном?
– Да, с сеном. У тебя сзади все пальто в нем. – Для наглядности он смахнул несколько соломинок.
– О! Ты! – Лилибет отбросила его руку и попыталась привести себя в порядок сама, крутясь вправо и влево.
– Стой спокойно. – Роланд безжалостно стряхивал сено, а она стояла, гордо замерев и уставившись на дверь. – Теперь чисто, – распрямившись, сказал он.
– Спасибо. – Она шагнула вперед.
Роланд снова схватил ее за руку, на этот раз намного ласковее, и склонился к уху.
– Я непременно женюсь на тебе, Лилибет Сомертон. Помяни мое слово.
Она вырвала руку и надменно произнесла:
– Ваш единственный шанс поучаствовать в моем бракосочетании, Пенхэллоу, – это ухитриться принять сан и лично провести церемонию. Но тогда преисподняя, – она ткнула пальцем ему в грудь, – замерзнет навсегда, скорбя о потерянной душе.
Выскочила в дверь и помчалась в дождливую ночь. Он посмотрел на опустевшую конюшню, провел пальцами по щеке. Место удара больше не пылало, став просто теплым.
Прелюбодейка.
Лилибет надеялась, что дождь смоет это слово с ее лица. Она почти ощущала его на лбу, написанное большими красными буквами, как у этой несчастной леди в книге.
Что она наделала?
Она этого не делала. Просто не могла раздвинуть ноги для лорда Роланда Пенхэллоу на полу итальянской конюшни. Не могла впустить его в себя, не могла ощущать жар его кожи и его губы на своей груди.
Просто не могла. Потому что если она это сделала, то все, что она про себя знала – про свою силу, честь, непреклонное чувство долга, – все это было неправдой.
Но – о Господи! – как же можно об этом жалеть? Она так сильно его любит. Больше шести долгих лет она скрывала эту любовь где-то глубоко, не признаваясь в ней даже самой себе. И реальность того, что в конце концов она извлекла эту любовь из тьмы на солнце, оказалась более безупречной и бесконечной, чем самое тайное ее воображение. Его прикосновения по-прежнему пылали на коже – и будут пылать вечно.