Страница 35 из 87
Родерик оказался превосходным хозяином: он заботился, чтобы его гости были всем довольны, и занимал их разговорами, полными искрометного остроумия. У него был особый дар располагать к себе людей, хотя создаваемую им атмосферу никак нельзя было назвать умиротворяющей. Он заражал своих гостей острым, жизнерадостным восприятием жизни, умением наслаждаться каждой минутой, поэтому никто не хотел уходить, боясь пропустить что-то интересное.
И в то же время Мара почувствовала, что разжигает весь этот блестящий словесный фейерверк не что иное, как его дурное настроение. Если бы она сама не заметила признаков нарастающего гнева, особая осмотрительность в поведении гвардейцев заставила бы ее насторожиться. Негромкий голос Родерика в споре был подобен удару кнута, его блестящие аргументы разили противников наповал, он подхватывал любую глупость, которую кому-либо из гостей доводилось сморозить, и с особой мягкостью, с невозмутимым выражением лица доводил ее до абсурда. В его улыбке, обращенной к дамам, было столько неотразимого обаяния, что они летели, как бабочки на огонь, висли у него на руке, прижимаясь грудью к его плечу или начинали глупо хихикать при каждом брошенном на них взгляде.
Джулиана, вернувшись после прогулки со своим пруссаком, с минуту понаблюдала за братом, а потом бросила встревоженный взгляд на Мару.
— Если Родерик не побережется, ему всадят нож в спину или он свалится под стол мертвецки пьяный. Обычно он пьет в меру и никогда не мешает коньяк с вином, если только не чувствует себя смертельно обиженным или разозленным. Хотела бы я знать, что его до этого довело? Готова поклясться, что его постигло разочарование в любви.
— Вот уж это вряд ли! — резко воскликнула Мара.
— Нет? Как интересно!
Что знает Джулиана о сцене, разыгравшейся накануне ночью? По лицу судить было невозможно. Мара не верила, что Сарус или Михал стали бы болтать о том, чему стали свидетелями этой ночью, но кто поручится за слуг?
Рассердился ли на нее Родерик? Возможно, немного, этого она не могла отрицать, но совсем не так, как он был рассержен сейчас.
— Должно быть, тут что-то другое, — тихо сказала она.
— Что, например?
— Понятия не имею.
Весь этот долгий день она не говорила с Родериком, и он ни разу не обратился к ней. Благодаря возне с собаками, встреча после вчерашней сцены прошла не так болезненно, как она ожидала. Досада, вызванная тем, что Родерик вошел в самый неудачный момент, когда она была окружена мужчинами, а Дюма-сын к тому же полулежал у ее ног, уткнувшись лицом ей в колени, помогла ей пережить первые минуты. Помогло и то, что сам он держался как ни в чем не бывало, словно ночной сцены не было вовсе.
И все же оставаться в одной комнате с ним на протяжении целого дня было невыносимо. Маре казалось, что он все видит и понимает, но ему дела нет до ее чувств. У нее складывалось впечатление, что он нарочно задерживается, чтобы за ней понаблюдать и досадить ей, хотя мог бы запереться в кабинете и заняться делами, как обычно. Разумеется, у нее просто разыгралось воображение. Ее собственные переживания были вполне реальными и имели под собой основу, а вот приписывать какую-то злонамеренность Родерику не стоило.
Стемнело, наступило время ужина. За стол уселись двадцать восемь человек, включая обоих Дюма. За ужином подавали разнообразные и прекрасно приготовленные блюда, вино лилось рекой. Сама Мара лишь для виду ковыряла вилкой кусок телятины у себя на тарелке и мысленно напоминала себе, что надо будет похвалить повариху за то, как ловко она сумела обеспечить пищей все растущее по ходу вечера количество едоков. Разговор становился все громче, настроение у собеседников было превосходное. Ее это раздражало, как царапанье ногтей по стеклу. Она чувствовала, как подступает головная боль — признак сказывающейся усталости и напряжения. Больше всего на свете она мечтала остаться одна в своей спальне. При первой же возможности она собиралась улизнуть.
Они уже покидали столовую, когда Сарус подошел и тронул Родерика за плечо. Принц выслушал сообщенное ему шепотом известие и с милой улыбкой извинился перед своими гостями, пообещав присоединиться к ним в гостиной позднее.
Гости сразу же стали вести себя тише и сдержаннее, хотя настроение у них было по-прежнему оживленное. Почти все были знакомы друг с другом и стали собираться группами в громадной гостиной, хотя самая большая толпа окружила Джулиану, сидевшую на кушетке в самой середине салона. Пруссак, вернувшийся к ужину, стоял, склонившись над ней, а Дюма-отец тем временем расточал ей весьма экстравагантные комплименты и всеми силами старался убедить ее отказаться от королевского титула и пойти в актрисы.
Одним из немногих, кто предпочел остаться в одиночестве в переполненной людьми гостиной, был цыган Лука. Он стоял возле окна, прислонившись плечом к раме, взгляд его темных глаз неотступно следовал за каждым движением Джулианы. По словам Родерика, если, конечно, ему можно было верить, в их с Джулианой жилах текла цыганская кровь, и, очевидно, молчаливое восхищение цыгана вызывало какой-то отклик в душе принцессы. Во всяком случае, она знала, что он с нее глаз не сводит. Время от времени она бросала взгляд на Луку, и на губах у нее появлялась еле заметная загадочная улыбка.
Мара тоже старалась держаться в стороне от других. Она остановилась возле одного из двух каминов, разожженных в противоположных концах гостиной, но к ней подошел Дюма-сын.
— Говорят, мадемуазель Инкогнито, что вы стали любовницей принца Родерика. Это правда?
— Какой нескромный вопрос! — воскликнула она, стараясь говорить беспечно.
— Вы этого не отрицаете, значит, это правда. Должен вас предупредить: жизнь куртизанки — это не ложе из роз. Она не так легка и увлекательна, как может показаться.
Он говорил серьезно и, без сомнения, искренне, но у нее не было настроения выслушивать проповеди.
— Вы были откровенны со мной и, надеюсь, не удивитесь, если я скажу, что подобный совет звучит несколько странно в устах человека, который, если верить слухам, годами делил любовниц со своим отцом.
Он пожал плечами.
— Было время, когда я имел привычку утешать любовниц отца и разнашивать для него новые башмаки, но это в прошлом.
— В самом деле? — вежливо обронила она, оглядываясь вокруг в поисках предлога, чтобы избавиться от него.
— Знаю, я не имею права разговаривать с вами, но вы очень напоминаете мне одну женщину, которую я когда-то знал. Ее знали как Мари Дюплесси, хотя ее настоящее имя было вовсе не дворянским: просто Альфонсина Плесси.
— Было?
— Не так давно она умерла от чахотки. Ей было двадцать три года.
— Она была… дорога вам?
Он поморщился, словно от боли.
— Если вы хотите спросить, была ли она моей содержанкой, ответ — нет. Мы были любовниками, но я не мог себе позволить ее содержать. Она вскоре ушла от меня и стала фавориткой более знатных и богатых. У ее ног лежал весь Париж. Но жизнь среди камелий, бриллиантов и мехов коротка. Женщины стареют, становятся жадными, их преследуют страхи, или они сгорают от болезни. Вы не созданы для такой жизни, как не подходила она и Альфонсине. Вам следует вернуться туда, откуда вы пришли, стать женой фермера, монахиней, старой девой… Все, что угодно, только не это.
Мара подняла на него потемневший взгляд.
— Я бы так и сделала, — сказала она, — если бы могла. А теперь прошу меня извинить.
Она пошла прочь от него и не остановилась, пока не вышла из гостиной, но слова молодого Дюма продолжали звучать у нее в ушах. Ей не нужны были эти слова, чтобы понять, чем она рискует, она знала это с самого начала. Выйдя в главную галерею, она прижалась спиной к стене рядом с дверью и закрыла глаза. Что с ней будет, когда о ее связи с принцем станет известно всем? Даже если они с бабушкой расскажут всю правду, кто им поверит?
У нее не бьшо иллюзий. Вскоре она приобретет скандальную известность как любовница принца. Как только слух об этом достигнет Нового Орлеана, дамы начнут обмениваться многозначительными взглядами и посмеиваться, прикрываясь веерами. Все решат, что она совершила ту роковую ошибку, о которой предупреждают всех молодых девиц. Непременно найдутся такие, кто скажет, что они именно этого и ожидали: ведь отец избаловал ее до невозможности, а сама она вела себя как бессердечная кокетка.