Страница 26 из 87
— Что нам нужно, — заявил Михал, уставившись на пламя огромного камина, — так это война. Не большая, а локальная — так, парочка-другая славных стычек.
— Да, — со вздохом поддержал его Этторе, — такая, чтобы захватить парочку-другую деревень, и желательно, чтобы там было побольше хорошеньких девиц.
— Ну хотя бы смазливых, — уточнил Жорж.
— Ну хотя бы не совсем дурнушек, — согласился Жак.
— Замужних. Не девиц, а скучающих без мужского внимания жен. Помню, как-то раз… — начал было Этторе.
— Гм, — многозначительно откашлялся Михал, и граф, бросив виноватый взгляд на Мару, сидевшую с рукодельем в кресле у камина, умолк.
— Всюду бунты, волнения, восстания… В Польше, в Парме, в Венеции, в Вене, в Берлине, в Милане и в Риме, — недовольно проворчала Труди. — Ну почему, когда вся Европа охвачена революциями, мы должны торчать в Париже?
— В Париже! — простонали все хором.
— Почему бы вам не сыграть в кости? — сочувственно предложила Мара.
— Нам ни выигрывать, ни терять нечего, — признался Жорж.
Жак перевернулся на живот у ног Мары и поднял на нее взгляд.
— Вот если бы вы предложили приз, скажем, поцелуй…
— Отлично, братец, отлично! — воскликнул Жак, приподнимаясь на локте с внезапно пробудившимся интересом.
— Извините, — решительно отклонила предложение Мара. Она сделала узелок на шитье и перерезала нитку.
— Мне так надоело играть в кости и смотреть, как Михал двигает фигурки по шахматной доске, что я бы мог… — начал Этторе.
— Гм, — хором промычали все остальные гвардейцы.
— Есть жалобы? — раздался в дверях негромкий голос Родерика. — Какая несправедливость! Из-за меня мои люди вынуждены умирать от безделья. Как же быть? Что может вернуть вам радость жизни?
— Господи, спаси и сохрани, — прошептал Этторе.
— Жорж, могу я побеспокоить тебя просьбой принести шпаги?
— Матерь божья, — вздохнул Жак и поднялся на ноги, вытирая ладони о рейтузы. Его брат тем временем побежал выполнять поручение принца. Остальные обменялись взглядами и тоже поднялись с пола.
Принесли шпаги — длинные тонкие клинки, травленные восточным орнаментом, с серебряными и медными рукоятями. Упругие и смертоносные, они не имели на остриях наконечников, обычно используемых в состязаниях по фехтованию. Гвардейцы сбросили форменные куртки и сапоги, закатали рукава. Не надев наконечников, не используя никакой защиты для лица или тела, они заняли позиции друг напротив друга.
— Только до первой крови. Цельтесь метко, но неглубоко.
Апатия улетучилась без следа, сменившись радостным возбуждением и решимостью. Каждый из них знал, что в пылу борьбы за победу всякое может случиться: поверхностная или глубокая рана, увечье, даже смерть. Мара сидела как завороженная. Она не могла уйти, чтобы не выставить себя трусихой, но не знала, хватит ли у нее сил смотреть на это.
Больше всего ее поразила расстановка сил. Михал, кузен Родерика, занял место против Жоржа, второй близнец, Жак, встал против Этторе, предоставив Труди драться с самим принцем. Это случилось не по ее выбору и даже не само собой. Это был прямой приказ Родерика.
О чем он думал? Может быть, он собирался проявить галантность и позволить ей нанести себе какое-нибудь незначительное повреждение? Это казалось маловероятным. Маре еще ни разу не доводилось видеть, чтобы с Труди обращались как-то иначе, чем с любым из гвардейцев. Но если бы он и решил быть галантным, могла ли сама Труди, влюбленная в принца, как подозревала Мара, отважиться ранить его? А может быть, Труди так владела шпагой, что представляла собой достойную противницу для принца, и ему захотелось принять вызов? Такое объяснение казалось более правдоподобным: Труди отличалась необыкновенной гибкостью и сильным ударом. Но, скорее всего, Родерик, будучи бесспорно лучшим фехтовальщиком среди них всех (Мара поняла это по репликам остальных), решил, что с ним ей будет безопаснее. Однако как он мог защитить себя, не повредив ей? А с другой стороны, как он мог дать себя победить и при этом сохранить уважение своей гвардии? Или победить Труди, не отворяя крови?
— Готовы?
— Готовы! — послышался в ответ нестройный хор.
— Салют!
Шпаги приветственно взметнулись вверх и вновь опустились.
— Наша дорогая Шери подаст сигнал.
От изумления Мара лишилась дара речи. Она думала, что все о ней забыли. Тут она сообразила, что все они замерли в ожидании сигнала, и подняла вверх плотную льняную салфетку, которую только что починила.
— К бою, — скомандовала она и взмахнула салфеткой.
Скрестившиеся клинки лязгнули, зазвенели и разошлись. Противники двигались грациозно и легко, как балетные танцоры, казалось, без малейшего усилия, однако уже через несколько секунд на их лицах появилась испарина, дыхание стало тяжелым и совершенно заглушило мягкие, скользящие звуки шагов. Но все дрались блестяще. Каждый двигался как на шарнирах, хорошо смазанных маслом, тренированные мускулы справлялись с самой невозможной нагрузкой. Никогда раньше Мара так остро не чувствовала, что они обучены воевать как единое целое, достигающее цели общими усилиями, как в этот момент общей схватки.
Каждый сосредоточился на сверкающем острие шпаги и на действиях противника. С каждой минутой росла их уверенность в своих силах, всякий раз, когда удавалось парировать метко направленный удар, на лицах появлялись улыбки. Изредка они обменивались замечаниями, в основном непристойными. Пикировка становилась все более захватывающим зрелищем. Шпаги щелкали друг о друга в поразительно слаженном ритме, звенели, иногда лязгали в ложном выпаде или отраженном контрударе.
Бледный свет, падавший сквозь витражные стекла, придал нездоровую бледность лицам противников и раскрасил их белые мундиры расплывчатыми пятнами желтого, лавандового и розового цвета. В этом странном освещении все происходящее казалось нереальным, словно участники поединка были призраками, пришедшими из какой-то далекой и бурной эпохи. Клинки высекали искры, казавшиеся в полутьме ярко-оранжевыми.
Жак сделал выпад и отступил, Этторе испустил громкий, комический крик отчаяния, схватившись за плечо.
— Задет, и кем? Желторотым сопляком! Какой позор, какой позор!
— Ты нарочно мне поддался, похотливый старикашка! — обвинил его Жак. — Хотел, чтобы мадемуазель Шери перевязала тебя своей салфеткой.
— Теперь я ранен в плечо и в самое сердце! Как ты мог такое подумать?
— Я тебя хорошо знаю. К тому же я сам об этом подумывал.
— Нахальный щенок. Вот сейчас возьму шпагу и выпорю тебя.
— Ничего не выйдет, — злорадно бросил в ответ Жак. — Дуэль до первой крови. Все кончено.
Но для других все еще продолжалось. Они дрались, пока Мара бинтовала предплечье графа салфеткой. Рана оказалась довольно глубокой, но не серьезной. Этторе злорадствовал над своим противником, гордясь вниманием, оказанным ему Марой. Он принялся расхаживать по галерее с белой повязкой из салфетки, будто это была медаль за доблесть или знак внимания от дамы. Словно зритель в ложе, он отпускал едкие замечания о мастерстве других фехтовальщиков, но это их не раздосадовало, а скорее подзадорило: все как будто развеселились, схватка стала еще более ожесточенной. В открытых дверях собралась толпа слуг, привлеченных звоном шпаг. Они переговаривались, обменивались замечаниями, вскрикивали при виде особенно эффектных ударов. Мара не удивилась бы, узнав, что потихоньку они заключают пари на победителя.
Михал и Жорж сражались на равных. Их клинки скользили друг о друга, поминутно щелкали, сверкали голубым блеском, подобно молниям. Жорж сделал внезапный выпад. Михал парировал в пятой позиции и нанес ответный удар. Жорж отпрянул, и в этот момент шпага Михала оцарапала ему тыльную сторону ладони. Он беззлобно выругался и бросил шпагу.
Mapa так увлеклась обработкой его царапины, что пропустила конец поединка между Родериком и Труди. Лишь краем глаза она уловила взметнувшийся вихрем обмен ударами, а через минуту Труди застыла, опустив шпагу к полу и прижимая свободную руку к лицу.