Воспоминания о людях моего времени

   Какая там «башня», какой «мэтр», просто замечательный Вячеслав Иванович Иванов.

   На вечерах его многолюдных я бывал редко. Понятно, не Горький, не Бунин и не Куприн посещали его, а совсем другие: Блок, Кузмин, Городецкий, Чулков, Ремизов, Пяст, Верховский и еще море юнцов, художники «Мира искусства». Читались стихи, разбирались - все как полагается. Но это нравилось меньше: мешала манерность и театральность. Отчасти и сам хозяин ей поддавался.

   «Дни бегут за годами, годы за днями, от одной туманной бездны к другой». Быстро все это пронеслось. Войны, революция все перебуравили. Подкрашенный Кузмин со своими «Александ­рийскими песнями» погибал в Петербурге в убожестве. Горо­децкий приспособился и проскочил, Вячеслав Иванов, Чулков перебрались в Москву, и уж там не до «башен» и снобистских собраний.

   Жил Вячеслав Иванович на Зубовском бульваре, работал в каком-то литератyрном учреждении, кажется, «Лито» называлось. Луначарский, как более грамотный из «них», его поддерживал, покровительствовала и жена Каменева.

    Как будто начинали сбываться давнишние его мечты-учения о «соборности», конце индивидуализма и замкнутости в себе - но именно только «как будто». Вот от этой самой соборности он только и мечтал куда-нибудь «утечь».

   На Зубовский бульвар жена моя носила молоко его грудному тогда сыну Диме (ныне известный французский журналист) - не так просто было и доставлять это молоко. Но сын, слава Богу, выжил, несмотря на соборность.

   Здравый же смысл все-таки взял у «мэтра» верх: в 1921 году Вячеслав Иванов со всей семьей уехал в Баку, читал там лекции по классической филологии, но в 1924 году «утек» в Италию. Это гораздо оказалось прочнее, чем разные Азербайд­жаны и Баку. Да, Италия более подходящее место для Вячеслава Иванова, чем Кавказ.

   В Риме он выступил с публичной лекцией по-итальянски.

   Слышавшие говорят, что читал превосходно, рассыпая всю рос­кошь старинного, даже старомодного итальянского языка. Ви­димо, это сразу дало точку опоры, завязались связи, и он был приглашен читать в Павии, а потом стал профессором Римского университета.

   Тут долгое время никакой у меня связи с ним не было.

   Только раз, в тридцатых годах, я послал ему свою книжечку «Валаам». Его ответное письмо покоится теперь в Архиве Ко­лумбийского университета в Нью-Йорке. (А в отделе редких книг бывшего Румянцевского музея в Москве хранятся мои книги с надписями Вячеславу Иванову.)

   В 1949 году наш приятель - ныне покойный А. П. Рогнедов, антрепренер, в душе артист, любитель Италии, как и мы с женой, некий конквистадор и по жизни своей Казанова - нежданно явился к нам с предложением свезти меня в Италию.

   - У меня там двести пятьдесят тысяч лир, выиграл в рулетку, но вывезти не могу - проживем их вместе. Со мной едет одна испанка, восходящая звезда испанского синема. Билеты берите сами, жизнь там, ничего вам не будет стоить.

   Предложение заманчивое. Поколебавшись, поблагодарили и согласились. Съехались в Ницце - Анита из Мадрида, мы из Парижа, Казанова в Ницце уже заседал. Нас смущало, при неблестящем складе быта нашего, соседство «дивы», но Анита оказалась милейшей и простой юной женщиной, сразу подру­жившейся с моей женой.

   Началось наше bIitz-tоurnее. Оно - смесь комедии, фарса и поэзии. Мы ураганом пронеслись по Северной Италии, были в Генуе, Милане, Венеции. Казанова то получал деньжонки из банка, раздавал их нам и Аните, то проигрывался в местных казино и занимал вновь у Аниты, но настроение было бодрое и веселое. Теперь мы летели к Риму. Там у Аниты были дела по кино.

   Во Флоренции оказалось, что денег в обрез. У нас с женой были обратные билеты. Я сказал Казанове:

   - Поезжайте с Анитой, а мы вернемся.

   Он даже рассердился.

   - Я вам сказал, что довезу до Рима. Я возил труппу лилипутов на Формозу, неужели не смогy довезти вас с Верой до Рима? Но, увы, можно будет остаться всего день.

   Помчались. Да, это был всего один день! Мы успели побывать в Ватикане, а после завтрака, в кабачке у Берниниевой колон­нады, поехали к Вячеславу Иванову, на Авентин.

   Авентин моей молодости был еще таинственно-поэтическим местом Рима. Тянулись сады, огороды, заборы.

   Рядом с грядками капусты попадались низины, сплошь за­росшие камышом. Я любил светлые, задумчивые вечера на Авентине, когда звонят Angelus, прощально золотеют стекла Мальтийской виллы, слепые гуляют в монастырском дворике, полном апельсиновых деревьев с яркими и сочными плодами. Как на райских деревцах старинных фресок.

   Тут жили некогда родители Алексея человека Божия, отсюда и ушел он в нищету, благостность, и сюда вернулся неузнанным.

   Теперь известный поэт, столп русского символизма доживал дни свои на этом холме. И вот в Страстную Пятницу, в день смерти Рафаэля, с которым только что повстречались в Ватикане, мы поднялись в четвертый этаж современного безличного дома и позвонили в квартиру Вячеслава Иванова.

   Время есть время. Но и Вячеслав Иванов есть Вячеслав Иванов. Да, он изменился, конечно, оба мы не такие, как были некогда на Арбате или в Петербурге на «башне», все же в этом слабом, но «значительном» старце в ермолочке, с трудом под­нявшемся с кресла, был и настоящий Вячеслав Иванов, пусть с добавлением позднего Тютчева.

   Мы обнялись не без волнения, расцеловались.

   - Да, сил мало. Прежде в университет ездил, читал сту­дентам, потом студенты у меня собирались, а теперь всего два-три шага сделать могу ... Теперь уже не читаю.

   Но велика отрава писательства. Через несколько минут он сказал мне, что хотел бы вслух прочесть новую свою поэму. «Это не длинно, час, полтора ... » - «Дорогой Вячеслав Иванович, у нас минуты считаны. Мы на один день в Риме. Нас в Excelsior'e ждет импрессарио».- «Ну, так я вкратце расскажу вам ... »

   Не помню содержания поэмы - нечто фантастическо-сим­волическое, как будто связанное с древней Сербией - какой-то король ... - но не настаиваю, боюсь ошибиться.

   Для меня дело было не в поэме, а в нем самом, отчасти и в моей дальней молодости, в счастливых временах цветения, поэзии, Италии - тут же был символ расставания. Разумеется, бормотал я какие-то хвалебные слова. Как бы заря разливалась на cтарческом лице поэта, истомленном, полуушедшем. Все же - последний отклик былого. «Боевой конь вздрогнул от звука трубы».

   Но минуты наши, действительно, были считаны. Ничего не поделаешь. Пробыли у него полчаса, обнялись и расцеловались. Оба, конечно, понимали, что никогда не увидимся.

   Автобус мчал нас через Рим. Знакомые места, «там где был счастлив», видениями промелькнули, и вот уже Quattro Fontane, Via Veneto, где жили некогда в пансионе у стены Аврелиана перед виллой Боргезе - и тот Excelsior, где нетерпеливо ждали уже нас Казанова с Анитой.

   На другой день, рано утром, поезд уносил нас обратно, на север.

   Месяца через два, летом, в римской жаре, Вячеслав Иванович  скончался.

БЕРДЯЕВ

Никого нет! Все ушли.

Неизвестный автор

Так  давно все это было, а все-таки - было. Петербург начала века, журнал «Вопросы жизни», огромная квартира, где обитал при редакции приятель мой Георгий Чулков - вроде редактора. Жил там и худенький Ремизов, в очках, уже тогда слегка горбившийся, волосы несколько взъерошенные - секре­тарь редакции. Издатель журнала скромный меценат Жуковский. Главными тузами считались Булгаков (еще не священник) и Бердяев, только что начинавший, но сразу обративший на себя внимание.

   Мы с женой, наезжая из Москвы, останавливались у Чулковых (недавно скончалась и Надежда Григорьевна Чулкова, супруга его - Царство небесное!).