Воспоминания о людях моего времени

   На этот раз он победоносно-капризен и властен.

   - Поэт желал бы читать свои произведения не в этой будничности, но среди рощ и пальм Таити или Полинезии. - Но откуда же нам взять рощи и пальмы, Бальмонт? Он осматривает нехитрую обстановку нашей столовой.

   - Мечта поможет нам. За мной! - И подходит к большому, старому обеденному столу,- Макс, Вера, Люба, Борис, мы расположимся под кровлей этого ветерана, создадим еще лучшие, чем в действительности, пальмы. И он ловко нырнул под стол. Волошину было трудно, он и тогда склонен был к тучности, дамы проскочили со смехом, по-детски. Но «Борис» не пошел.

   Вскоре из пальмовой рощи Спасо-Песковского раздались про­тяжные «нежно-напевные» и «певуче-узывчивые» строфы его стихов. Я не запомнил, что он оттуда читал. Но что я не полез в эти рощи, он запомнил.

   Много лет спустя, уже в эмиграции, сказал вдруг мне, с кривой, несколько вызывающей усмешкой, в которой была и обида.

   - Однако некогда в Спасо-Песковском гордый поляк не пожелал слушать Бальмонта в дебрях Полинезии. (Он нередко называл меня поляком, находя нечто польское в облике.)

   Бальмонт был, конечно, настоящий поэт и один из «зачина­телей» серебряного века. Бурному литературному кипению пред­военному многими чертами своими соответствовал - новизной, блеском, задором, певучестью.

   Но потом времена изменились. Все эти чтения, детские чудачества, «бальмонтизм» и бальмонтистки кончились - на­ступили суровые, страшные годы войн, революций. Не до Баль­монта. Он отошел, и до сих пор полузабыт. Написал очень много. Некий пламень двух-трех книг его возгорится. Надо думать, придет это с Родины.

   В 1920 году мы провожали Бальмонта за границу. Мрачный как скалы Балтрушайтис, верный друг его, тогда бывший ли­товским посланником в Москве,  устроил ему выезд законный - и спас его этим. Бальмонт нищенствовал и голодал в леденевшей Москве, на себе таскал дровишки из разобранного забора, как и все мы, питался проклятой «пшенкой» без сахару и масла. При его вольнолюбии и страстности непременно надерзил бы какой-нибудь «особе ... » - мало ли чем это могло кончиться.

   Но, славу Богу, осенним утром, в Николо-Песковском (не­далеко от нас), мы - несколько литераторов и дам - прощально махали Бальмонту с присными его, уезжавшему на вокзал в открытом грузовике литовского посольства. Бальмонт стоя махал нам ответно шляпой: это были уже не рощи Полинезии, не ребячьи выдумки, а тяжелая, горестная жизнь.

   Этим ранний Бальмонт и кончается. Эмиграция прошла для него уже под знаком упадка. Как поэт он вперед не шел, хотя писал очень много. Скорее слабел - лучшие его вещи написаны в России. Продолжалась и тут бурная жизнь, расшатывавшая здоровье. Да и возраст не тот. Он горестно угасал и скончался в 1942 году под Парижем в местечке Noisy-Ie-Grand, в бедности и заброшенности, после долгого пребывания в клинике, откуда вышел уже полуживым.

   Но вот черта: этот, казалось бы, язычески поклонявшийся жизни, утехам ее и блесткам человек, исповедуясь пред кончиной, произвел на священника глубокое впечатление искренностью и силой покаяния - считал себя неисправимым грешником, ко­торого нельзя простить.

     Некогда, на заре нашей литературы, другой поэт, тоже ве­ликий жизнелюбец, написал стихи, над которыми позже плакал Лев Толстой:

   Казалось бы, Пушкин мало подходящ для покаяния, а написал это до дуэли,  до трагедии своей, когда на смертном одре, как и Бальмонт, священнику «плакася горько».

   Все христианство, все Евангелие как раз говорит, что ко грешникам, которые последними, недостойными себя считают, особо милостив Господь,

   Верю, твердо надеюсь, что так же милостив будет Он и к усопшему поэту русскому Константину Бальмонту.

С. С. ЮШКЕВИЧ

(1869 - 1927)

 Я много лет знал покойного Семена Соломоновича, но впер­вые его «почувствовал» как следует и, быть может, понял, лет де­сять назад, в Москве, - мы встречались довольно часто в пестром и шумном предреволюционном кафе Бома. Большой лоб Юшкеви­ча, большие руки, уши, нервный и горячий говор, удивленные, свет­лые и добрые глаза с очень детским oттенком  живо помнятcя среди мягких диванов Бома, в накуренной комнате, где встречались пра­порщики, писатели, актеры, вечно были разные дамы. Юшкевич всегда горячился и всегда спорил, со cтpастью yтверждал свое, он очень любил разговоры о литературе,  кипел бeззaвeтно и самым искренним образом воспламенялся ... Именно тогда я увидел в нем «нашего», очень, навсегда отравленного литературой - а значит, сотоварища. И добрую его природу тогда же почувствовал.

   Эти впечатления потом только подтвердились. В эмиграции еще чаще приходилось с ним встречаться. Он так же любил шумно и горячо говорить о литературе, хохотать, сидя в дружеской компании за бутылкой вина, и еще ясней раскрылась (для меня) одна его прекраснейшая, трогательная черта: беспредельная, во­истину  «неограниченная» любовь к семье – жене, детям. Даже казалось , что его жизнь вообще ориентирована по этим близким, что и слава , и возможность заработка интересны не столько для писателя Юшкевича,  сколько для Юшкевича - мужа и отца.

   Но одной  стороны раньше я в нем не знал, или, может быть, на чужбине  она сильней выступила: это общая горечь отноше­ния к жизни , пессимизм, безнадежность. Сыграло ли тут роль изгнанничество? Надвигавшаяся болезнь , упорно направлявшая его мысль к  рассуждениям о смерти? Или дало себя знать безысходно-материалистическое его миросозерцание?  Как бы то ни было, за шумностью, нервностью, иногда  и за смехом Юшкевича в Париже или в Жуан ле Пэн (где так друже­ственно  и бесконечно приветливо принимал он нас с Буниным этим летом!)- всюду ясно чувствовался какой-то «хриплый рог». Смерть ли это давала ему сигналы?

   Он очень тосковал по России, и тяжелей других переносил изгнание. Тут приближаемся мы к его писательскому облику. Юшкевич нередко говорил (мне и Бунину):

   - Вам хорошо, вы рождены Москвой, а я Одессой.

   Этим хотел сказать, что его родина, которую он так любил и с которой так тесно был связан, юг России, иерархически как 6ы подчинена, второстепенна рядом с Великороссией.

   - За вами целая великая литература, - кричал он иногда. - Россия! Какой инструмент языка!

   Тут он был и прав, и не прав: прав в иерархическом пред­почтении Москвы Одессе, и не прав в мрачных выводах о себе: сам-то он очень ярко и сильно выражал южнорусский народ, русско-еврейский - и в этом была главная его сила, как худож­ника. Так, Мистраль (с которым у Юшкевича ничего нет обще­го в натуре) выражал свой, южнофранцузский, провансаль­ский народ с таким гением, которому бы позавидовал всякий скверный француз.

   Да, Юшкевич был писатель «региональный». Лучшее в его писании связано именно с русским югом, с Одессой, с ее живым, нервным, говорливым и бурливым народом. Юшкевич, будучи евреем, нередко будто бы евреев задевал в своем писании, давал так называемые «отрицательные типы» ( «Леон Дрей») и даже, кажется, в еврейских кругах это ему ставили в некий минус. Если стоять на этой точке зрения, то следовало бы нашего Гоголя со­всем заклевать - уж кажется, ни одного порядочного русского на сцене не показал. Конечно, у Юшкевича была сатира (и, кстати, он как раз Гоголя очень ценил, и сам весьма тяготел к гротеску)­но подо всем этим, конечно, пламенная, кровная, органическая любовь к своему народу. Юшкевич был органический писатель, в этом его главная сила, он достигает наибольшего тогда, когда живописует художнически-любимых им людей Одессы, когда дает неподражаемый их язык, трепет и нервность, и неправильность этого языка, и их облики, сплошь живые.