Воспоминания о людях моего времени

   Я находился в комнате рядом с залой. Помню,- в прихожей раздался шум, неизвестно, что за шум, почему, но сразу стало ясно: идет беда. В следующее мгновение с десяток кожаных курток с револьверами, в высоких сапогах, бурей вылетели из полусумрака передней, и один из них гаркнул:

   - Постановлением Всероссийской Чрезвычайной  Комиссии все присутствующие арестованы!

   Паники не произошло. Все были довольно покойны. Помню гневное, побледневшее лицо Веры Фигнер и багрово-вспыхнув­шyю Екатерину Дмитриевну. Еще помню, что через несколько минут по водворении пришельцев, через ту же прихожую про­бирался к нам, несколько неуклюже и как бы конфузливо П. П. Муратов.

    - Ты зачем тут? Эх-х, ты ...

   П. П. был тоже членом Комитета. Он опоздал. Подойдя к особняку, увидел чекистов, увидел арест ... - Ну и чего же ты не повернул?

   - Да уж так, вместе заседали, вместе и отвечать ...

   Теперь он уже за чертой чекистов. Не утечешь!

   Был бледно-сиреневый вечер, когда мы вышли. У подъезда стояли автомобили. Осоргин, я и Муратов, как прожили пол­жизни вместе, так вместе и сели. Теплый воздух засвистел в ушах, казалось почему-то, что машина мчится головокружитель­но. Неслись знакомые переулки, Арбат, мелькнула площадь, Воздвиженка, и странно пустынной казалась Москва. Очень хотелось встретить хоть кого-нибудь знакомого ... Моховая, Уни­верситет. у книжной лавки Мельгунова мелькнуло, наконец, чье-то знакомое лицо - но машина наддала, через две-три минуты, после удивительнейшего полета (я другого все-таки такого в жизни не запомню!) мы остановились у «приветливых» дверей дома «России», на Лубянской площади, и сошли с автомобиля: два года назад в эти же двери вошел и не вышел живым мальчик - Алеша Смирнов, многострадальный мой пасынок.

   ... Всем нам пришлось перебывать у окошечка, похожего на кассу банка или на бюро спальных вагонов: там о каждом записывали, что требуется, и вновь собрались мы в нашей «случайной» комнате - ждали дальнейшей участи.

   Я думаю, самым невозмутимым из нас оказался Ф. А. Го­ловин. Всегда у меня была слабость к этой безукоризненно­лысой, изящной и умной голове, к тонкому, древнему профилю (он потомок Комненов), бесцветно-спокойным глазам. На воле, в барское довоенное время, и в голодные дни революции мы немало играли с ним в шахматы. Он с одинаковым безразличием и выигрывал, и проигрывал. Через полчаса по прибытии, когда другие еще горячились, расходовали подожженную нервную энергию, Федор Александрович уже сел играть с черно-мрачным и так же равнодушным Кутлером. Откуда они добыли шахматы, я не помню: кажется, тут же и смастерили из картона. Впрочем, игpa продолжалась недолго: нас повели в еще новое помещение. Ф. А. равнодушно забрал фигyрки, записал положение, и в своем элегантном костюме, белых брюках, с шахматами под мышкой зашагал по застеночным коридорам.

   Мы вошли в довольно большую комнату с двумя цельного стекла окнами. Надпись на стекле, глядевшую в переулок, можно было прочесть и отсюда:

   - Контора Аванесова.

   Теперь в конторе нары. Их ненадолго занимали случайные пoстояльцы. Здесь перст Судьбы сортировал: жизнь - смерть, смерть - жизнь. Кускову, Прокоповича и Кишкина очень скоро увели от нас во внутреннюю тюрьму. Мы попрощались сдер­жанно, но с волнением. Никто не знал, на что их ведут.

   Мы с П. П. Муратовым легли рядом на голые нары, около окна. Осоргин находился в другом углу с гр. Бенкендорфом. Хотелось есть. Электрическая лампочка заливала все сверху мертвым светом. Мы лежали, и сначала говорили, а потом стали умолкать. Заснуть в эту, первую свою ночь в тюрьме, я не мог. К счастью, ужаса не испытывал. Но нервное возбуждение за­ставляло бодрствовать. Мне даже казалось, что я очень оживлен, почти  весел. Странным образом, мало думалось о безумии окружающего. Знал, что в этом же доме, может быть, в эти глухие часы кого-то ведут в подвал ... но (самозащита, что ли?) мысль на таком не останавливалась. Часа в три, например, ясно помню шум мотора, заведенного на дворе,- мы отлично знали, что это значит,- все же впечатление было меньше, чем можно было бы думать. Очень уязвляла мысль о семье: жена и дочь были в деревне, все хотелось, чтобы до них пока не дошла весть о моем аресте.

   А затем ... затем я наблюдал. По моему мнению, спали многие.

   Среди них, недалеко от меня,- Ф. А. Головин. Он лежал на спине. На его правильном, лысом черепе блестел, как на слоновой кости, луч  электричества. Руки аккуратно сложены накрест, белые брюки в складке, желтые ботинки, воротнички даже не расстегнуты. (Он и позже спал всегда в полном параде. Объяснял так, что если ночью позовут на допрос или расстрел, то нельзя выходить на такое дело не в порядке.) Сейчас клоп медленно взбирался по теневой стороне его черепа, ища удобного места. Доползши до освещенно-блестящей части, испуганно повернул назад.

   В это время в камеру ввели высокого человека, неуверенно шагавшего к нам. Я толкнул П. П.- тот подняло заспанное, затекшее от неудобного изголовья лицо и ухмыльнулся: это был его приятель - Борис Виппер, молодой профессор.

   - Ну, вот ... - пробормотал П. П.,- и вы тут. Нашего полку прибыло.

   Виппера взяли ночью и прямо доставили сюда.

   1) Яркое солнце. Было воскресенье, этот августовский свет весело блистал по Москве. В Петербурге сквозь влажно-голу­боватую невскую дымку освещал тела безвинно убиенных по Таганцевскому заговору.

   2) И очень приятное, что он нам дал, были посылки. Да, за стенами, там, на воле, оказалась Москва, добрая Москва! Чрез тысячи пор, щелей просочилась она в тюрьму, обходя правила адских кругов. Жены, сестры, невесты, дружественные, знакомые и полузнакомые руки упаковывали нам свертки - и в солнечный воскресный день вдруг въехала груда пакетов - «передач». К этому времени Осоргин был уже избран нашим старостой. Ловкий и легкий, в счастливом нервном возбуждении ответственности, он хорошо провел роль, «был в форме». Вот и сейчас элегантно распоряжался раздачей передач, весело вы­кликая адресатов.

   Так как все «мои» находились в деревне, я ничего не ждал.

   Вдруг улыбающееся лицо Осоргина обернулось, он назвал мое имя. Только тут я понял, как приятно получить в тюрьме знак благожелания и памяти. Этим обязан был я Р. Г. Осоргиной - вместе с пакетом мужу уложила, притащила на себе она и мне подмогу. Никогда, даже в детстве, не радовал меня так подарок, за него храню Рахили Григорьевне всегдашнюю благодарность. Там было одеяло, подушка, белый хлеб, сахар, какао - вообще столько прелестей!

   Неполучившие (не-москвичи) сразу заметны были  по груст­ным глазам. Разумеется, тотчас же началась дележка, «перво­бытно-братственное» равенство осуществилось с некоторым даже напором со стороны получивших. Вся наша «престyпная банда» оживилась. Особенно старался один инженер - Метт. Он по­лучил огромную посылку, с нервной расточительностью раздавал свои сокровища.

   Вид камеры изменился: стали устраиваться, на нарах появи­лись пледы, одеяла, подушки, началось бритье и умыванье, вообще жизнь вроде вагонной - дальнего следования.

   Мы с П. П. Муратовым и Виппером устроили свой уголок у окна аванесовской конторы и залегли крепко, по-медвежьи. После бессонной ночи дремалось неплохо. Время шло быстро. Черно-лохматый Кутлер играл, как полагалось, в шахматы с Головиным, и по их виду нельзя было понять, кто побеждает. Осоргин хлопотал с Бенкендорфом в другом углу. Под вечер он прибежал ко мне, несколько женственно припал, обнял и гаркнул:

   - Вот она, жизнь-то какая! Веселая жизнь. Ругаешь меня, что я тебя сюда затащил?

   Историко-литературный угол оживленно загоготал.

   А Осоргин уже вспорхнул, подобно Нижинскому, помчался для переговоров о кипятке.