Демид. Пенталогия

Он просчитался. Я как‑то раз сам умудрился попасть в тюрягу, смею вам признаться. И могу вам сказать уверенно: в тюрьме нет ничего личного, хоть в какой‑то степени приватного, защищенного оттого, что какое‑либо человеческое дерьмо может посягнуть на это. А дерьма в тюрьме хватает ‑ более чем. Чтобы заслужить право на личное, нужно подняться достаточно высоко. Я почувствовал это правило на своих отбитых костях очень скоро. И Вальдес тоже почувствовал это.

Уголовники отнеслись к нему плохо. И основной причиной этого было то, что значительная часть постоянных обитателей тюрьмы была не кем иными, как арабами. Откуда‑то они уже знали о том, что Вальдес содрал живьем кожу с ливанца Хакима Окама, стянул с него шкуру как чулок. Им очень не понравилось это. Кажется, они собирались сделать то же самое с Вальдесом. Они не успели это сделать, но досталось ему изрядно.

В первую же ночь на него набросили одеяло и избили. Утром он едва встал, но на коже его не было даже синяков. Те, кто бил его, действовали грамотно ‑ удары их проникали глубоко и повреждали в основном внутренние органы. На вторую ночь повторилось то же самое, но Вальдес нашел в себе силы встать и почистить зубы. Вероятно, он должен был умереть на третью ночь, но судьба вмешалась и отстранила его кончину властной рукой ‑ Вальдеса положили в местную тюремную больничку. Он провалялся там неделю, а потом его привели к начальнику тюрьмы.

Начальник тюрьмы Колменарес был маленьким пузатым человеком с большими белыми руками и пушистыми усами. Он сильно потел, несмотря на то что в комнате работал мощный вентилятор. Лицо его почету‑то показалось Вальдесу знакомым.

– Садись, Вальдес, ‑ сказал Колменарес и начал перелистывать дело, лежащее на его столе. Молча листал его минут десять, дымил сигареткой. ‑ Так‑так, ‑ наконец произнес он. ‑ Вальдес, значит? Вальдес собственной персоной. Добро пожаловать в наше веселое заведение.

– Откуда вы знаете, что меня зовут Вальдес? ‑ спросил человек, величавшийся не иначе как Диего Санчес ‑ с той самой минуты, как попал в руки официального правосудия.

– Я помню. Все помню… ‑ сказал начальник. ‑ У меня хорошая память. Двойное убийство с применением пыток… Что‑то маловато тебе дали, Вальдес! Кто‑нибудь из дружков‑сатанистов подсуетился? Помог тебе?

– Нет у меня никаких дружков. Я не сатанист, я католик. Правильный католик.

– Правильный, говоришь? И как же правильному католику придет в голову сделать такое? ‑ Начальник перелистнул страницу дела, перечитал некоторые подробности истязаний, вспотел еще больше, прервался,ослабил галстук и расстегнул две пуговицы на воротнике‑ Да ты просто мясник, Вальдес.

Вальдес молчал, опустив голову. Потом сказал:

– Он был наркоманом, этот чертов Хаким. Он сидел На игле и посадил на иглу мою девчонку. Кроме того, он был арабом. Мусульмане едва не сгубили нашу страну сотни лет назад. И теперь они снова пожирают ее.

– Окам не был наркоманом, не придумывай. Он был добросовестным студентом и приличным парнем Больше того, он не был мусульманином, так я тебе скажу, Вальдес. Окам был чистой воды христианином. Среди ливанцев много христиан. Это для тебя новость?

– Это неважно! Эти уроды могут притворяться христианами, но на самом деле они свиньи… беспородные грязные свиньи, относящиеся с высокомерием к нам, жителям страны Испании. Инквизиция была права! Тогда с ними не церемонились ‑ с морисками, с мудехарами. Это было сотни лет назад, но не так уж и давно, если подумать. Инквизиторы знали свое дело, и порядка было куда больше…

– Понятно говоришь… А девчонку‑то ты за что? Она же испанка.

– Дьявол попутал… ‑ Вальдес часто заморгал. ‑ Я не хотел делать этого. Я не должен был этого делать. Это дьявольское наваждение…

Он врал. Сейчас он вспомнил, с каким удовольствием засунул ей в вагину грушу с расходящимися лепестками и начал поворачивать винт. Как она кричала и как кровь вытекала из нее. Это было прекрасно. Это были самые острые ощущения в его жизни. Самые лучшие…

– Я раскаиваюсь, господин Колменарес, ‑ произнес Вальдес самым искренним голосом, на какой был способен. ‑ Все это было безумием, состоянием аффекта. Это было ужасно. Я не могу спать по ночам, когда вспоминаю этот кошмар…(Я не могу заснуть, потому что возбуждаюсь, когда вспоминаю это. Это было прекрасно.)

– Состояние аффекта, говоришь? ‑ пробормотал начальник. ‑ Будем надеяться, что это было так. ‑ Он захлопнул папку и посмотрел Вальдесу в глаза. ‑ Я слышал, что у тебя там появились проблемы с нашими аллсирцами? Похоже, что ты не очень‑то ценишь свою жизнь, Вальдес. Почему ты сразу не сообщил администрации о том, что тебя избивают? Мечтаешь быть замученным до смерти и перейти в ранг святых великомучеников? Перестань, Вальдес. В наше время это неактуально.

– Хорошо, я сообщаю вам, что меня избивают. И еще я думаю, что меня скоро убьют. Вы можете спасти меня? Такое возможно в принципе?

– Сможем, если захотим. Хочешь знать, откуда я тебя помню, Диего Санчес?

– Откуда?

– Ты родом из Новено?

– Да. ‑ Вальдес вспомнил маленький городок, в котором родился и вырос. ‑ Вы тоже оттуда, господин Колменарес? ‑ догадался он наконец‑то.

– Да. Я помню твоего отца, Рауля Санчеса. Мы пили с ним кальвадос по пятницам. Когда он погиб? В шестьдесят седьмом?

– В шестьдесят восьмом. Четырнадцатого ноября.

Вальдес вспомнил этот день. Говорят, смерть его отца была следствием нарушения техники безопасности. Не выдержала старая ограда на строительных лесах, и Рауль Санчес протаранил головой бетонную площадку далеко внизу. Череп его треснул как арбуз, уроненный на асфальт. Диего было тогда тринадцать лет, но он хорошо помнил эти бело‑розово‑красные осколки. Раскололся арбуз, и из него вытекло много алого сока. Вальдес облизнулся. Откуда он мог помнить, он ведь не видел этого? Все это произошло без него. Отца он увиделуже в гробу, когда голова его была собрана и приветна в приличный вид специалистом по похоронным делам.

Юный Диего не видел этого. Он сам придумал все это. Он представлял себе это и почему‑то получал при этом удовольствие. Отец наказывал его, наказывал жестоко. И когда тринадцатилетний Диего засыпал ночью в своей кровати, он представлял череп отца, ра‑коловшийся как арбуз, и хихикал.

Бог наказал отца за то, что он несправедливо обходился с Диего. И так же будут наказаны все, кто несправедливо обойдется с Вальдесом в будущем. Вальдес верил в это.

– Твой отец был хорошим и приличным человеком, ‑ сказал господин Колменарес. ‑ Если бы он не погиб так рано, может быть, он успел бы сделать что‑то приличное и из тебя. А может быть, и нет. Так или иначе, из тебя получилось порядочное дерьмо, Диего. И мне это особенно обидно, потому что мы с тобой земляки. А если ты ‑ мой земляк, то это значит, что я должен как‑то помочь тебе. Как ты думаешь?

– Вы хороший человек! ‑ с горячностью произнес Вальдес. ‑ И вы ‑ испанец. Эти чертовы мудехары…

– Прекрати нести свой расистский бред. ‑ Начальник тюрьмы скривился. ‑ Что ты умеешь делать, парень?

– Я механик. Я ремонтирую машины.

– Все механики у нас здесь ‑ алжирцы. Не думаю, что ты захочешь работать в их компании. Может быть, ты смыслишь что‑нибудь в выращивании цветов? Нам нужен садовод…

– Я кузнец, ‑ сказал Вальдес. ‑ Я могу выковать все, что угодно.

– Вот как? ‑ В заплывших глазках Колменареса появилась искорка интереса. ‑ Похоже, тебе повезло парень. У нас тут сидел некий Пепе Хромой, взломщик сейфов. Он был неплохим кузнецом. Знаешь, таким настоящим, не из этих, современных. Он работал по старинке. Он оборудовал здесь кузницу, теперь она простаивает.

– Я хороший кузнец, господин Колменарес. ‑ Во рту Вальдеса пересохло от волнения. ‑ В последние годы я неплохо зарабатывал. У меня было много заказов…

– Пепе Хромой тоже хорошо зарабатывал. ‑ Колменарес качнул головой. ‑ В Испании всегда есть спрос на настоящие кованые изделия ‑ решетки для камина, ограды и прочее. Конечно, Пепе приходилось делиться своей выручкой, сам понимаешь… ‑ Начальник тюрьмы ухмыльнулся, расправил пальцем усы. ‑ Но ему кое‑что оставалось. Когда он освободился год назад, он унес в своем клювике кое‑что. До сих пор он пишет мне поздравительные открытки на каждый мало мальский праздник. Пишет, что больше не ломает сейфы, ведет приличный образ жизни. У него хорошие руки, и теперь он действительно остепенился. Можешь мне не поверить, но каждый исправленный нами человек ‑ радость сердцу.