Страница 405 из 454
Я заткнулся. Не думаю, что из‑за заклинания. Вряд ли эта фраза была заклинанием. Просто что мне оставалось делать, если человек не хочет со мной разговаривать?
Тогда‑ то я и приметил этого человека. Он сидел через два стола от нас и сверлил затылок Лурдес глазами. К тому времени я уже начал приобретать привычку Посвященных ‑отмечать, не глядит ли кто‑нибудь на тебя слишком пристально. Взгляд человека говорит о многом. Этот тип вел себя, с моей точки зрения, просто вызывающе ‑ он буравил взглядом голову Лурдес, временами болезненно прищуривал веки и поворачивал шею, словно помогая своим мыслям проломить кости черепа моей девушки и пробраться в ее сознание. Ни на кого другого, в том числе и на меня, внимания он не обращал.
Я знал, что Лурдес ‑ телепатка, она могла читать чужие мысли. Но также я знал (кстати, не от кого‑нибудь, а лично от Диего Чжана, не знаю уж, почему он сказал мне об этом), что мысли паранорма более доступны для персон, склонных к телепатии, чем мысли обычных людей.
Наверное, это было проявлением излишней подозрительности с моей стороны ‑ решить, что чудаковатый мужик в кафе занимается не чем иным, как чтением мыслей моей девушки Лурдес. Но я решил именно так. Конечно, я не был идиотом в такой степени, чтобы резко встать из‑за своего столика, уронив стул, и идти выяснять с ним отношения ‑ проще говоря, бить морду. Я решил немного понаблюдать.
Выглядел этот тип странно. Собственно говоря, он имел бы вполне обычную внешность, если бы жил где‑нибудь в Норвегии или Голландии. Блондинистый худощавый детина ‑ высокий, с огромными ручищами, пальцами такими длинными и сильными, что ими можно было бы обхватить голову ребенка и расколоть ее как грецкий орех. Странность этого человека заключалась в том, что он не был ни скандинавом, ни даже немцем. Вполне испанские черты лица ‑ большой нос с выраженной горбинкой, выдающийся вперед острый подбородок, густые брови. Только вот эти светлые волосы, эти слишком светлые глаза… Не похоже было, что он красил свою шевелюру. А глаза ‑ ведь их не перекрасишь? Почему они такие светло‑голубые, почти бесцветные? Похоже, дяденька был альбиносом, своего рода мутантом. Альбинизм, недостаток окрашивающего пигмента, встречается у людей не так уж и редко ‑ даже негры иногда рождаются белыми. Но если бы этот испанец был просто белокожим и светловолосым, это не взволновало бы меня ни в малейшей степени. Меня беспокоило другое.
Лурдес притягивала его как магнит. И она не чувствовала этого. Так не должно было быть. В конце концов, кто здесь был телепатом ‑ она или я? Она должна была обнаружить, что кто‑то лезет в ее мысли.
Сексуально одержимый мужчинка? Нет, люди с сексуальным прибабахом совсем другие. Много я таких видел ‑ серенькая внешность бухгалтера, шмыгаюший нос, бегающий, неуловимый взгляд и оттопыренный правый карман коричневых бесформенных брюк, где постоянно идет игра в карманный бильярд. Тот мачо, что пожирал глазами Лурдес, был не из этой породы. У него не было нужды становиться сексуальным маньяком ‑ должно быть, девушки и так падали к его ногам штабелями. Он мог затащить в постель большинство женщин, встречающихся на его пути, без особого принуждения. Я даже представил его речь: «Как насчет перепихнуться? (сладким, но в то же время и мужественным голосом) Ты не пожалеешь, guapa.[ Красотка (исп.).] Тебе будет очень хорошо…»
К Лурдес не должна была липнуть такая дрянь. Моя Лурдес (пока еще моя) имела право на то, чтобы к ней не лезли всякие гнусные типы. Ее должны были окружать только замечательные, добрые и чистые душой люди ‑ например, я.
– Лурдес, ‑ спросил я тихо, ‑ ты не чувствуешь ничего необычного?
– Нет. ‑ Лурдес настороженно обвела взглядом кафе. ‑ А что такое?
– Сзади тебя сидит какой‑то мордоворот с глазами рентгеновского аппарата и уже полчаса изучает твой затылок. По‑моему, он даже не моргает.
– Где? ‑ Лурдес повернулась ‑ немедленно, не соблюдая ни малейшей конспирации, и бесцеремонно уставилась на блондина. ‑ Вон тот парень, да?
– Он самый.
И тут случилось то, что мне не понравилось совершенно. Тип не отвернулся, даже не опустил взгляд, обнаружив, что его засекли. Напротив, он махнул Лурдес ручищей и улыбнулся. В жизни не видел такой гадкой усмешки.
А Лурдес тоже махнула ему ручкой, сказала «Hola» [Привет (исп.).] и, как ни в чем ни бывало, повернулась обратно ко мне.
– Ты что, знаешь его? ‑ удивленно спросил я.
– В первый раз вижу.
– А чего ты с ним здороваешься?
– А я со всеми здороваюсь. Я вежливая. Не знаю, как у вас там в России, а у нас нет ничего зазорного в том, чтобы сказать «Привет» даже незнакомому человеку.
– Ну и рожа у него. Ночью такую увидишь ‑ не проснешься!
– Мигель, ты сегодня не в себе, ‑ заявила Лурдес.
– Он вполне симпатичный человек, и улыбка у него хорошая.
– Хорошая? Да у него зубы, как у крысы!
– Мигель, перестань! ‑ Лурдес посмотрела на меня с раздражением. ‑ Что ты к нему прицепился? Ревнуешь, что ли?
– А чего он на тебя пялится? Нет, ты посмотри, так и продолжает таращиться! Наглец!
– Ну и пусть смотрит, если ему нравится. Мне‑то что от этого? Он же не в ванной комнате за мной подглядывает…
– Пойдем отсюда, ‑ заявил я.
– Никуда не пойду, пока не съем мороженое. Успокойся и не дергай мне нервы.
Мороженое ‑ это всерьез и надолго. Лурдес заказала огромную порцию ‑ с полосатой бело‑шоколадной шапкой взбитых сливок, из которой торчали ломтики киви, ананаса, апельсина, ягоды винограда… Только разве что огурцов и помидоров там не было. И я прекрасно знал, что девчонка будет ковырять эту замороженную гору калорий нарочито долго ‑ назло мне. Гадючка маленькая.
– Кушай, солнышко, ‑ сказал я медовым голосом. ‑ Кушай, моя сладенькая. А я пойду пописаю. Что‑то много я сегодня жидкости употребил.
– Мигель, отвяжись от человека, ‑ произнесла Лурдес умоляющим тоном. ‑ Милый, прошу тебя! Не нарывайся на скандал.
– Я иду писать! ‑ заявил я громко, на все кафе. ‑ Я иду писать, сеньорита, иду отправлять свои естественные надобности. Я иду, и помыслы мои чисты, как у ангела. Как у всякого ангела, летящего в сортир!
С этими словами я встал и направился к туалету. По пути я довольно сильно пошатывался и, когда проходил мимо незнакомца, нечаянно задел его столик бедром. Стакан с апельсиновым соком, стоявший на столе, немедленно повалился набок, и из него выплеснулась струя оранжевого напитка ‑ почему‑то точно на штаны блондина. Я остановился.
– Пардон, господин блондин, ‑ сказал я заплетающимся языком. ‑ Кажется, я облил вас.
– Что? ‑ Человек оторвал взгляд от Лурдес и заторможенно перевел его на меня. Он словно выходил из гипнотического транса. ‑ Что вы сказали?
– Я облил вас соком. Это ужасно.
– А, это? ‑ Человек посмотрел на то, как последние капли красящей жидкости падают на его брюки ‑ безупречно белые, дорогие. ‑ Да, действительно…
– И что?
– Ничего. ‑ Он поставил стакан на место и снова уставился на Лурдес, которая упрямо не поворачивалась к нам, хотя на нас с блондином пялилось уже все кафе.
– Чего ‑ ничего?
– Ничего страшного.
Говорил он с сильным андалусийским акцентом.
– Ваши штаны, наверное, кучу бабок стоят? Они ни хрена не отстираются. Этот сок ‑ он как краска.
Он не ответил. Не обращал больше на меня ни малейшего внимания. Я покачался рядом с ним еще немного, а потом отправился в туалет. Тип этот был определенно ненормальным. Такого даже бить по морде было жалко. Права была Лурдес ‑ зря я привязался к нему.
Когда я вышел из сортира, человека за столом уже ее было. И даже лужу сока на столе вытерли ‑ как последнее напоминание о нем.
Лурдес задумчиво смотрела на свое тающее мороженое.
– Ты скотина, ‑ сказала она. ‑ Ты знаешь это? Ты ‑ грубое, плохо воспитанное русское животное.
– Знаю, ‑ сказал я.