Демид. Пенталогия

Итак, снова я остался в одиночестве. Откровенно могу сказать, что одиночество сие устраивало меня гораздо больше, чем компания хищников‑людоедов. Я совершенно не представлял, куда идти, ‑ заблудился в лесу, где все деревья выглядели совершенно одинаково. Поэтому спешить мне было некуда. Я решил просто отдохнуть. Я отрегулировал свое пламя, сделал его небольшим, чтобы не спалить весь лес, и улегся на землю подложив для удобства руку под голову.

Я видел глаза, двигающиеся в листве и наблюдающие за мной. Я не знал породу этих тварей, но, кажется, они не собирались нападать на меня горящего. Поэтому я просто лежал, отдыхал и вспоминал.

Глава 2

Итак, я снова вспоминал Лурдес. Как я уже говорил, она не на шутку увлеклась учебой в университете, и это плохо сказалось на наших отношениях. А может быть, она увлекалась не только учебой, а еще чем‑то другим? Или кем‑то другим? Были у меня такие подозрения, но я не мог их проверить. Да и не хотел проверять. Если уж все так явно рушится ‑ какой смысл портить человеку настроение, а может быть, и будущую счастливую жизнь?

Я никогда не был особенно ревнив.

К тому же у меня было занятие, которое отнимало массу времени и не давало долго предаваться грустным мыслям. Я каждый день занимался со своим учителем Диего Чжаном. Собственно говоря, из‑за Чжана я и переехал в этот городишко, потому что Чжан был назначен моим учителем.

Кто его назначил? Думаю, что Демид Коробов. А может быть, и Ван Вэй. Они ведали всеми организационными вопросами Посвященных. А кто был я? Так, мелкая пешка, ученик. Права на собственное мнение я не имел. Демид объяснил мне, что так предназначено судьбой и никуда мне не деться от этого. Я тупо кивнув головой и согласился. Надо же мне было чем‑то заниматься.

Однако я благодарен Демиду. Занятия с Чжаном оказались интересными и весьма полезными ‑ именно они спасли мне жизнь, когда я попал в Кларвельт. Если бы я не был так натренирован, Бурый Черт уложил бы меня за пару минут. Вот так‑то.

Что представляли собой наши занятия с Диего Чжаном? Тренировки у‑шу? Не совсем так. Учитель пытался вложить в мою голову отношение к жизни, отличавшееся от моего собственного, разгильдяйского. Это было трудным и неблагодарным делом. Религия, которую исповедовал Чжан, называлась даосизм. Она приводила меня в ужас, иногда меня просто тошнило от нее. Более чем за полгода занятий я, кажется, выучил основные ее постулаты и понятия, но так и не проникся душой. Теоретически я представлял, что такое циркуляция врожденной жизненности и почему она предназначена для создания яркой жемчужины, а также знал, что конкретная технология этого состоит в применении приобретенного жизненного дыхания для обдувания и возбуждения полости нижнего дань тяня. И так далее ‑ еще пятьдесят страниц наизусть. Я совершенно не представлял, как эту заумь можно применить на практике. Правда, мой учитель не сильно расстраивался из‑за моей тупости. Он терпеливо объяснял мне, что освоение первой, самой незначительной ступени учения Дао занимает четыре года, второй ступени ‑ восемь лет, третьей ‑ шестнадцать и так далее. Только я сомневался, что меня и за сто лет можно научить чему‑нибудь такому умному. Как говорит китайская пословица: «Век учись ‑ дураком помрешь». Это прямо про меня.

А вот что касается физических упражнений ‑ тут дело у меня обстояло лучше некуда. Я не хвастаюсь, аявляю скромно, но со знанием дела. У меня имелись хорошие физические данные ‑ все ж таки я работу жонглером и до встречи с Чжаном регулярно занимался ушу с Анюткой. С растяжкой у меня тоже наблюдался полный порядок. Короче говоря, бойцом я стал неплохим. Только никак я не мог понять, зачем мне нужны все эти тренировки и где мне придется приложить свое умение. А Чжан ничего не объяснял ‑ он вообще был молчаливым типом.

Вот так я и жил. Наступил март ‑ год и девять месяцев прошло со времени Дня Дьявола. Хотя я по‑прежнему снимал квартиру для Лурдес, отношения наши становились прохладнее с каждым месяцем. Мы не ссорились ‑ мы просто все больше и больше отвыкали друг от друга. Мы могли уже прекрасно обходиться друг без друга. И все более призрачными становились мои мечты жить в будущем одной семьей. Настоящей семьей. Мы по‑прежнему встречались четыре раза в месяц: теперь три раза я ездил к ней в Барселону и только один раз в месяц ‑ она ко мне в Эмпанаду.

Этого типа я увидел в первый раз в кафе ‑ во время одной из наших встреч с Лурдес.

Мы сидели за столиком на открытой веранде. Нам повезло ‑ кончился нудный мартовский дождь, и мы нежились на солнышке, высунувшем желтую мордашку из‑за облаков. Я заливал в глотку второй стакан коктейля из черного рома, кофейного ликера и кока‑колы. Иногда я позволял себе нарушить запрет на спиртное. Честно говоря, я делал это каждый раз, когда появлялся в Барселоне. Лурдес обгрызала куриную ногу с таким зверским аппетитом, словно не ела несколько дней. Интересно, на что она тратила деньги, которые я давал ей на питание? Ручаюсь, что она недоедала. Она никогда не страдала излишком веса, но в последний месяц стала просто тощей. Мне это не нравилось.

– Лурдес, лапочка, ‑ сказал я. ‑ Ты похудела слишком сильно. Я, конечно, понимаю, что сейчас модно быть похожей на стиральную доску, но мне всегда нравилась твоя округлая попочка. Не могла бы ты отрастить ее снова?

– Не хами, ‑ отозвалась Лурдес, на секунду оторвавшись от пережевывания.

– Может быть, тебе давать больше денег на еду?

– Я питаюсь достаточно.

– Сколько раз в день?

– Десять! Двадцать! Только и делаю что жру!

Я пожал плечами и залпом вколотил в себя полстакана пойла. Так вот всегда с этой девочкой ‑ начинаешь о ней заботиться, а она огрызается и норовит укусить, как плохо воспитанный щенок. То ли дело было с Цзян. От простого прикосновения моей руки она расцветала как розочка. Она действительно любила меня, а я этого не ценил. Где ты, милая Анютка? Что ты делаешь в Англии? Почему тебя прячут от всего мира? Увижу ли я тебя снова когда‑нибудь?

Я спросил Лурдес еще что‑то о ее жизни. Она ответила что‑то ничего не значащее. Я должен был признаться себе, что не знал о теперешней жизни моей девушки почти ничего и вряд ли мог узнать. И Лурдес, и я были скованы одними и теми же цепями, не дающими нам сделать лишний шаг или сболтнуть неосторожное слово. Мы были Посвященными, а потому постоянно искали с собой свои собственные заборы ‑ глухие ограды, не позволяющие проникнуть в нашу жизнь посторонним. Если бы у нас был один забор на двоих, мне было бы легче. Но Лурдес не пускала меня на свою территорию. Она все еще любила спать со мной, она делала это охотно и никогда не отказывала мне. Но ее постель оставалась единственным изведанным мной местом в ее жизненном пространстве.

Я догадывался, что у нее тоже есть наставник здесь, в Барселоне. И, наверное, роль, которая предназначалась Лурдес в сообществе Посвященных, сильно отличалась от моей. Меня явно готовили в бойцы. Хрупкая Лурдес вряд ли могла убить кого‑то крупнее воробья ‑ и, стало быть, ей было предназначено работать в основном головой. Я вдруг вспомнил разговор Демида и Лурдес, завершающий злополучный День Дьявола. «А тебе, девица, ‑ заявил тогда Демид, ‑ предрекаю быть специалистом по истории лингвистики! Проще говоря, займись‑ка ты, радость моя, древними языками! Может быть, какой‑нибудь толк из тебя и выйдет. К тому же древние языки ‑ это настоящий кладезь мудрости. Их, например, используют при составлении заклинаний». Так вот витиевато изволил выражаться этот Демид в те моменты, когда он вообще соизволял говорить с нами, глупыми. И теперь я мог предположить, что Лурдес занимается именно тем, что предназначил ей Демид. Естественно, она брыкалась поначалу ‑ девицей она была упрямой, но потом все же сдалась и покорно занялась положенным ей делом. Куда ей было деваться?

– Лурдес, скажи какое‑нибудь заклинание, ‑ попросил я. ‑ Ты, наверное, выучила их целую кучу?

– Callate, papagayo locuaz,[ Заткнись, болтливый попугай (исп.).] ‑ четко произнесла Лурдес.