Демид. Пенталогия

– Это мое одеяло! ‑ сердито фыркнула она и попыталась завернуться в ткань, как гусеница в кокон.

– Ты жадина, Цзян! ‑ сказал я ей на ухо. ‑ Гадкая жадина! Ты же знаешь ‑ покрывало есть только у тебя. И я всегда уступал его тебе ‑ потому что ты девушка. Но теперь я снял с себя всю одежду, я голый. И без одеяла я замерзну. Я замерзну и простужусь. И буду долго болеть ‑ кашлять, чихать… Может быть, я даже умру. Прямо сейчас…

– Оденься…

– Ни за что. Не оденусь даже за сто связок тырков.

– Ты дурак…

– А ты ‑ гадкая жадина.

– Ты правда голый? Ты врешь, да? ‑ Голос ее пресекся взволнованной хрипотцой.

– Абсолютно голый. Голее не бывает. Можешь проверить.

– Врун. ‑ Ручка Цзян выскользнула из‑под одеяла и заскользила по моему бедру. Она по‑прежнему лежала ко мне спиной, но попка ее сделала непроизвольное движение и прижалась к моему паху, слегка придавив то, что и так уже едва не лопалось.

– Зачем ты это делаешь?! ‑ Пальцы девушки остановились на моей ягодице, замерли там в нерешительности, но пока не торопились уходить. ‑ Зачем? Ты же знаешь, что я все равно тебе не разрешу.

– Ты думаешь, что я ‑ это он? ‑ Я не только шептал в ее нежное ушко, я облизывал ее ухо и чувствовал, как она вздрагивает от этого всем телом. ‑ Ты думаешь, что я ‑ Шустряк? Этот глупый верзила с зелеными глазами? Нет, солнышко. Я ‑ это я. Я прихожу к тебе каждую ночь. Каждую ночь я прижимаюсь к тебе, едва ты закроешь свои милые, любимые мной глазки. Я всегда живу в твоей постели. Я прячусь в твоей подушке, обнимаю тебя вместе с твоим одеялом. Я вползаю в твои пальчики, когда ты ласкаешь себя. Это делаешь не ты. Это делаю я…

Цзян всхлипнула и убрала с меня руку. Но одновременно с этим взбрыкнула всем телом так, что одеяло вспорхнуло вверх и снова опустилось. Опустилось на нас обоих. Я обнял ее сзади. Провел пальцами по ее тонким предплечьям. Добрался до запястий. Дальше ее кисти прятались в штанах, были зажаты между бедрами, совершавшими непрерывные движения.

– Глупенькая… Почему ты делаешь это в одежде? Штаны нужно снять.

– Я… Я всегда снимаю их… Но сейчас… Она задыхалась.

– Дай‑ка я помогу тебе.

– Не надо… Не мешай…

Я встал на колени, наклонился над ней, одной рукой приподнял ее за талию, а другой быстро спустил ее штаны до колен. Она получила свое удовольствие в тот же момент. Выкрикнула «Ой! Ой!» ‑ этакие два словечка, одинаково звучащие на всех языках всех миров. Ягодицы ее, слабо белеющие во мраке, сжались, тело ее выгнулось вперед, а потом назад, а потом снова вперед, да так и застыло.

– Какая ты быстрая девчонка, ‑ с завистью заметил я, окончательно стягивая с нее штаны. ‑ Только начала и уже кончила…

– Обычно не так. ‑ Она вдруг повернулась на спину и открыла глаза. ‑ Это из‑за тебя так быстро. Потому что ты пришел.

– Всегда к вашим услугам, госпожа. ‑ Я приложил руку к сердцу и склонил голову. ‑ Готов приходить к вам каждую ночь…

Рука ее заскользила по моей коже и вдруг удивленно наткнулась на некую анатомическую особенность, устремленную вверх.

– А ты… Так ты что, еше не всё?

– С чего бы это всё? ‑ горько произнес я. ‑ Я еще практически ничего. Когда вы начали кончать, сударыня, я еще даже не кончил начинать.

Она поднялась на колени, стащила с себя рубашку и прижалась ко мне, обхватила руками. «О боже! ‑ пронеслось в моей перевозбужденной голове. ‑ Я добился своего!» А она, маленькая негодяйка, провела губами по моей щеке, уткнулась в ухо и шепнула:

– Все равно я тебе не разрешу.

Я рухнул на тюфяк как подкошенный. Вот что могут сделать с человеком шесть гадких слов, произнесенных не к месту.

– Я тебе помогу. ‑ Она легла рядом со мной и решительно обхватила рукой мое уязвленное мужское достоинство. ‑ Правда, я не знаю, как это делается. Но ты мне покажешь, да?

– Мы поможем друг другу. ‑ Пальцы мои скользнули вниз, в ее горячее и совершенно мокрое местечко. ‑ Где ты себя гладишь? Вот здесь, да?

– Немножко глубже… Да…

Я не помню, сколько раз мы помогли друг другу в эту ночь, прежде чем заснули, совершенно потеряв силы. Но, проваливаясь в сон, я четко осознавал, что все это неправильно. Это было издевательством ‑ отдавать себя рукам, если можно было сделать это обычным способом ‑ простым, знакомым и таким приятным.

Я чувствовал себя настоящим извращенцем.

Г лава 5

Я проснулся оттого, что луч солнца пробился сквозь щель в стене сарая и дотронулся до моего носа, щекотно провел по моей коже ‑ словно соломинкой. Я сморщил нос и открыл глаза.

Анютка лежала рядом со мной. Точнее, она почти лежала на мне, обняв меня обеими руками и прижавшись ко мне тонким юным телом. Тихо посапывала носиком. Она спала крепко и видела во сне что‑то приятное.

Может быть, ей снился я. Во всяком случае, мне хотелось верить именно в это. Анютка ‑ именно так я называл эту девушку в той моей, настоящей жизни. В действительности ее звали Ань Цзян, но я называл ее на русский манер ‑ Анюткой. Потому что мне так было удобнее. Потому что я был русским. И, как положено русскому, я переиначивал ее китайскую фамилию так, как мне хотелось.

«Мигель», ‑ тихо прошептала она сквозь сон.

Мигель ‑ так звучало мое настоящее имя. Испанское имя. По‑русски меня звали Михаил, но, так как в последние годы я жил в Испании, мне пришлось привыкнуть к имени «Мигель». Я был не против. Все равно это было именно мое имя, и оно не имело ничего общего с дурацким прозвищем «Шустряк».

Я вспомнил о себе все. Вспомнил так ясно, словно никогда и не было тупого беспамятства последних недель. Я наслаждался тем, что снова помню себя, лежал и вспоминал все то, что произошло в последний год, все то, что вылилось в цепь событий, приведших меня сюда ‑ в загадочный мир под названием Кларвельт.

Если говорить точнее, я был не просто русским. Я был полукровкой ‑ наполовину русским, наполовину испанцем. Всю свою жизнь я считал себя русским, несмотря на то что носил фамилию Гомес. Я родился и жил в России, но однажды решил переменить место жительства. Я приехал в Барселону, к родственникам своего покойного отца ‑ Хуана Гомеса. Я оставил в России свою русскую маму, потому что она не захотела уезжать. Я научился говорить по‑испански. Я даже получил испанское гражданство, несмотря на некоторые трудности, связанные с моим разгильдяйским поведением. Я слишком любил выпить хорошего виски (много хорошего виски!), поваляться в постели с хорошенькими девчонками, а работать предпочитал нелегально, чтобы не платить налоги государству. Мои испанские родственнички ‑ примерные католики ‑ не дали мне погрязнуть в пучине греха. Они уладили мои конфликты с полицией, пристроили меня работать жонглером в очень приличное место ‑ огромный парк аттракционов. Он назывался «Парк Чудес». Существование мое приобрело стабильность и даже некоторую, если можно так выразиться, приличность, чего никогда не наблюдалось во время моей жизни в России.

Моя профессия ‑ жонглер. Да‑да, именно так. Можно относиться к этому ремеслу как к несерьезному занятию, но это единственное, что я умею делать хорошо. Я ‑ отличный жонглер. Может быть, даже выдающийся. Во всяком случае, так об этом было написано в рекламном буклете Парка Чудес. Я не против. Выдающийся так выдающийся.

Итак, я работал жонглером в этом самом парке. А еще там работала девочка из Китайской Народной Республики по фамилии Ань и по имени Цзян ‑ весьма симпатичное шестнадцатилетнее создание. Цзян выступала в китайском цирке с акробатическими номерами. Кроме того, она весьма неплохо владела у‑шу.

Честно говоря, она была мастером спорта по китайским единоборствам. И в один прекрасный день я подкатился к ней с заманчивым предложением ‑ она будет учить меня этому самому у‑шу, а за это я… А что я? А ничего. Я так ничем и не расплатился с ней за те уроки. Обычно я расплачивался с девушками за все услуги собственной натурой, и все были от этого в полном восторге. Более того. Цзян определенно имела на меня виды и даже не скрывала этого. Но, как ни странно, она была первой в моей жизни близкой девчонкой, с которой я наотрез отказывался переспать.