Демид. Пенталогия

Он замолчал. Смотрел куда‑то в стол, думал о своем. Барабанил пальцами по столу.

– Демид ‑ Я положил руку ему на плечо. ‑ Останься, плюнь на свои дела. Останься. Ты прав ‑ я плохо представляю, какой ты на самом деле. Мы с тобой познакомились в слишком сложной ситуации, чтобы я мог понять тебя тогда. Но я думаю, что мы найдем с тобой общий язык. Тебе нужно расслабиться…

– Я не могу расслабиться. ‑ Демид упрямо качнул головой. ‑ Не могу!

– Почему?

– У меня была девушка, которую я любил. ‑ Демид уставился на меня в упор, и я снова съежился от его ненормального пронзительного взгляда. ‑ Она прочно сидела на наркотиках, но я все‑таки снял ее с иглы. Я вытащил ее из дерьма. Она была неуправляемой, как дикая кошка. В один прекрасный день она выстрелила в меня из пистолета и разнесла мне башку, убила меня. Но когда я вышел из реанимации, я простил ей это. Потому что я любил ее. Она не раз убегала от меня, всегда делала все наоборот. Она подставляла меня так, что я чудом спасал жизни ‑ ее и свою. И однажды она ушла от меня ‑ навсегда. Ушла в лес, чтобы жить там.

– В лес?

– Да, Она сказала, что там ее дом. Понимаешь, там ей лучше, чем со мной. А мне очень не хватает ее. Тоскливо мне, понимаешь, Мигель? Нет у меня никакой радости в жизни. У меня только одно хобби ‑ спасать свою шкуру. Я в бегах с того времени, как сбежал из тюрьмы.

– Ты сидел в тюрьме?

– Сидел. Сбежал. А потом сбежал и из своей страны. Теперь я живу в стране, от которой меня тошнит, ‑ в Англии. Мой названый брат перерезал себе горло на моих глазах. Меня убила моя девушка. Потом меня убил Табунщик. А в третий раз меня убил Червь. И каждый раз я воскресал. Потому что мое время умереть еще не пришло. А ты говоришь ‑ расслабиться…

То, что говорил Демид, походило на бред сумасшедшего. Только почему‑то я не воспринимал это как бред. Я и сам пережил такое, что не вписывалось ни в какие разумные рамки.

Передо мной был сильный и умный человек, но мне было жаль его. Он не был счастлив и не видел способа, как найти свое счастье.

– Я пойду. ‑ Демид поднялся на ноги. ‑ Пора. Извини, всегда не хватает времени. Извини, дела…

– Пока, ‑ пробормотал я. ‑ До встречи.

Я сидел и смотрел, как он идет по бару, как расплачивается у стойки, как выходит на улицу и ловит такси. Он спешил. Он не оборачивался. Но мне показалось, что я увидел его улыбку через стекло автомобиля. Что он даже махнул мне рукой на прощание.

Фотография Цзян и сейчас лежит в моем кармане. Я не говорил о ней Лурдес. Но думаю, что она и так знает об этой фотке. Она умеет читать мысли.

Мы живы ‑ и это уже очень немало.

Я живу и готовлюсь к чему‑то. Меня готовят. Готовят к дню, который придет однажды.

Каким будет этот день?

Инквизитор Светлого Мира

Невозможно засорять Мир Тонкий с такою же легкостью, как земной. Грубые накопления образуют как бы нестираемые наслоения, которые всегда видны.

Ю.Н. Рерих. «Советы на каждый день»

То, что мыслимо, то осуществимо

Мао Цзэдун. «Цитатник»

Часть I

Шустряк: пробуждение

Г лава 1

В бесчувственной слепой черноте, что окружала меня со всех сторон, вдруг прорезалось одно‑единственное, но очень яркое ощущение: отчаянно чесалась левая рука. Затем я открыл глаза и свет хлынул в меня, заполнил меня, напомнив о том, что я могу видеть. Потом появились.

– Так вот что я тебе говорю, Шустряк, ‑ сказал мне невысокий человек, стоящий напротив меня и отражающийся спиной в зеркале. ‑ Обычно бой идет не до смерти. Но сегодня ‑ Праздник Крови, и сегодня Псам разрешено убивать. Если ты сегодня будешь плохо двигаться, Бурый Черт снесет тебе череп. Мой совет ‑ не позволяй ему это сделать. Лучше убей его сам.

Я почесал руку, и это доставило мне непередаваемое наслаждение. Рукав из тонкого черного велюра, обтягивающий левое предплечье, мешал добраться до участка воспаленной ноющей кожи, но зуд все же уменьшился.

Не могу сказать, что я понял что‑либо из слов этого человека, но все, что он сказал, мне не понравилось. Все ‑ каждое слово, включая предлоги. И сам он мне тоже не нравился. Хотя я видел его впервые в жизни, я уже был твердо уверен, что он ‑ плохой человек. Мерзкий, продажный тип ‑ скользкий, как заплесневелый гриб, выловленный из старой забытой кадки. И пахло от него чем‑то затхлым, смешанным с ароматом дешевых духов в пошлую застоявшуюся вонь.

– Шустряк ‑ это я? ‑ поинтересовался я. ‑ Это что, кличка такая?

– А что, у тебя есть имя? ‑ Мерзкий тип вытаращил на меня свои глазки цвета болотной тины. ‑ Может быть, ты вспомнил свое настоящее имя, Шустряк?

– Нет, не помню, ‑ честно признался я.

– Тогда не гавкай, простолюдин.

Он определенно был противен мне. Он был ниже меня почти на голову, и я имел счастье, или, скорее, несчастье, наблюдать сверху его тусклую белую лысину. Волосы его, растущие над ушами и затылком, падали на плечи длинными кудрями, черными и сальными, завитыми, очевидно, при помощи горячих щипцов. Плечи красного камзола покрывали мелкие чешуйки перхоти. Из длинного разреза камзола высовывались кружева рубашки ‑ некогда, вероятно, белой, а теперь застиранной до неопрятной желтизны. Ниже камзола находились жирненькие ножки, обтянутые зелеными лосинами с фиолетовыми продольными полосками, а еще ниже ‑ потертые туфли из красной кожи с большими медными пряжками.

– А ты красавчик! ‑ заметил я. ‑ Только вот рубашка грязновата. Не пора ли купить новую?

– Заработаешь сегодня денег ‑ куплю. ‑ Типчик приосанился, глянул в зеркало, поправил свои локоны кокетливым бабьим движением. Толстощекая физиономия его была украшена малоразвитым сизоватым носом, торчавшим посередине лица как чурбачок. Рот, непропорционально широкий, разъехался в улыбке, и показались зубы, напоминающие подгнивший и частично переломанный штакетник. На верхней губе наличествовали тонкие усики ‑ черные, прореженные рыжими ниточками подкрашенной седины. ‑ За две недели ты неплохо подзаработал, Шустряк. Но ты же знаешь: все ушло на то, чтобы оплатить лицензию на твое содержание. Я говорил тебе об этом. И святошам тоже пришлось отстегнуть немало ‑ чтобы они закрыли глаза на то, что ты до сих пор жив. И жрешь ты слишком много, Шустряк, ‑ только успевай тебя кормить. Видишь, как благородный господин Бурбоса ради тебя старается! Откуда ж деньгам‑то свободным взяться? Какие ж там рубашки? Шесть лет рубашек не покупал…

Врал он все ‑ по глазам я видел. Был он достаточно богат, и только жадность не давала ему купить себе что‑то поновее и поприличнее. Итак, звали этого мерзавца господином Бурбосой, и, судя по всему, знал я его уже в течение достаточно длительного времени. У нас была тема для разговора, проистекающая из нашего общего дела. Общее дело было очень простым ‑ я зарабатывал деньги, а Бурбоса ими распоряжался.

Левая рука жутко чесалась, и я снова поскреб ее.

– Ты что, недоволен? ‑ Бурбоса глянул на меня раздраженно, как на капризного ребенка, выпрашивающего очередную подачку. ‑ Тебя‑то я как одел! Тридцать флоренов выложил ‑ попробуй найди одежду для такого верзилы!

Интересно, тридцать флоренов ‑ это много? Я изучил свое изображение в зеркале. Пожалуй, выглядел я приличнее, чем Бурбоса. Я был весь в черном. На мне была рубашка из велюра с длинными рукавами, за неимением пуговиц завязанная многочисленными поперечными серебристыми тесемками, короткие черные бриджи и огромные башмаки из грубой кожи. Все не новое, но, по крайней мере, чистое.

Я понравился себе гораздо больше, чем коротышка Бурбоса. Лицо мое можно было назвать симпатичным, пожалуй, даже благородным. Ум светился в моих темно‑зеленых глазах. И самое главное, это было именно мое лицо. Я узнал его ‑ то самое лицо, которое я видел в зеркале всю свою жизнь, каждый день. К сожалению, ничего, кроме того, что это лицо принадлежало мне с самого рождения, я сказать не мог. Я не помнил даже своего настоящего имени.