Демид. Пенталогия

О Цзян я не слышал ничего целый год. Даже в открытке Вана ничего не сообщалось о ней. И учитель мой, Диего Чжан, на вопросы об Ань Цзян только качает головой и говорит: «Я ничего не знаю».

Врут они все. Вряд ли может быть, что мой учитель ничего не знает о ней. Потому что все они из одной команды ‑ и Ван, и Демид, и Чжан. Я не знаю, является ли Диего Чжан Посвященным. Такие, как он, никогда не скажут о сокровенном. Но в некоторых словах его, иногда проскальзывающих на тренировках, я слышу знание тайных вещей. Вещей, которые не положено знать обычным людям.

Я забыл многое. Я знаю, что если перечитаю свою рукопись, то многое вспомню. Но я не хочу вспоминать. Не потому, что мне страшно. Просто мне кажется, что мне придется еще вспомнить это ‑ в какой‑нибудь из дней, который может оказаться пострашнее Дня Дьявола. Не хочу торопить события. Пусть все идет так, как идет. Так, как это записано в Книге Небес.

У всех нас есть свой Путь.

* * *

Я хотел поставить на этом точку в рукописи ‑ последнюю, окончательную. Но нет, я расскажу вам еще об одной встрече. Это случилось сегодня.

Я приехал в Барселону. Лурдес сказала, что не сможет приехать ко мне в выходные, и я не выдержал, сорвался к ней сам.

Я прибыл немножко рановато. До окончания ее занятий оставался еще час. И я сидел в баре напротив ее места учебы, и ждал ее, и потягивал из стакана что‑то легкое, Cuba libre.[ Коктейль из рома и кока‑колы.] Виски мне теперь запрещено. Я сидел, и разглядывал немногочисленных посетителей, и смотрел в окно, и любовался красивыми домами, и думал о том, как Лурдес выйдет из двери своего учебного заведения ‑ серьезная, в очках, с тетрадями под мышкой, и вдруг увидит меня, и просияет, как солнышко, и бросится мне на шею, и озабоченность сойдет с ее лица…

Один из людей в баре был чем‑то знаком мне. Он сидел ко мне спиной, клетчатая ковбойская рубашка обтягивала его крепкие плечи. Русые волосы его были коротко подстрижены, и на белой незагорелой шее четко выделялись два розовых рубца ‑ крест‑накрест. Он сидел за столом один и читал газету ‑ насколько я мог видеть, на английском языке.

Я вдруг встал, взял свой стакан и быстро пошел к нему. Я боялся, что он исчезнет. А мне очень хотелось с ним поговорить.

Я подошел и увидел его лицо. Я взял газету из его рук и положил ее на стол.

– Привет, Демид, ‑ сказал я по‑русски. ‑ Ты снова в Испании? Почему ты не позвонил мне? Снова намечаются какие‑нибудь приключения?

– Никаких приключений. ‑ Демид улыбнулся. ‑ На этот раз ‑ никаких. Привет, Мигель, садись.

Он протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким и сильным.

– Ты ждешь Лурдес, да? ‑ спросил я. ‑ Вы видитесь с ней здесь, в Барселоне? Ну да, у вас какие‑то там свои дела. Мне не положено знать об этом. Я понимаю…

– Лурдес? ‑ Демид задумчиво поднял брови, словно вспоминая, кому может принадлежать это имя. ‑ Ах да, Лурдес! Чем она сейчас занимается? Бросила свои лесбиянские штучки‑дрючки?

– Я думаю, ты прекрасно осведомлен, чем она сейчас занимается.

– Нет, я не в курсе. ‑ Демид развел руками. ‑ Мне кажется, что ты переоцениваешь мои возможности, дорогой Миша.

– Она учится. Через неделю она сдает экзамены в университет. Она собирается стать лингвистом или чем‑то в этом роде.

– Отлично! ‑ Демид снова улыбнулся. ‑ Я всегда говорил, что Лурдес ‑ молодец. Из нее выйдет толк ‑ со временем.

Он сделал глоток из стакана и посмотрел на часы. Я тоже схватился за свой коктейль, как утопающий за соломинку. Я пил Cuba libre и молчал. Мне очень хотелось задать Демиду тысячу вопросов. Но язык мой отказывался слушаться меня.

– Замечательная у вас тут погода, ‑ произнес Демид. ‑ А у нас, в Англии ‑ черт знает что. Опять идет дождь. Впору надевать калоши.

– Демид! ‑ взорвался я. ‑ Что за чушь ты несешь? Я не верю, что ты оказался здесь просто так, случайно! И что все это кончится без очередных ужасов. Что ты тут делаешь?

– Ай‑яй‑яй! ‑ Демид иронично покачал головой. ‑ Что за вопросы? «Что ты тут делаешь?» Где ваше хваленое испанское гостеприимство? Ладно, я скажу тебе, любознательный ты мой. Я приехал, чтобы повидаться с тобой, заглянул на пять минут. С Лурдес я не встречался и встречаться пока не собираюсь. Еще рано, она побаивается меня. Не хочу портить ей настроение.

– Извини, Демид. ‑ Я быстро отходил. ‑ Я рад тебя видеть. Прости, дружище. Ты сам знаешь… Пуганая ворона куста боится.

– Я привез тебе кое‑что. ‑ Демид полез в карман. ‑ Привет от одного человека. Она просила передать тебе привет и кучу поцелуев. Но целовать я тебя не буду ‑ извини, Мигель. Как‑нибудь в следующий раз…

Он достал из кармана цветную фотографию и положил ее на стол.

У меня защипало в глазах.

Цзян, это была она. Стояла на зеленой полянке с коротко подстриженной травой, на фоне большого красивого дома в викторианском стиле. Анютка была одета в белое платьице с кружевами. Она держала в руках букет полевых цветов и улыбалась. Она была такая миленькая…

– Как она? ‑ спросил я. ‑ Много занимается?

– Много.

– Успешно?

– Успех не приходит быстро. ‑ Демид перевернул фотографию. ‑ Вот, она написала здесь тебе что‑то. Прочитай.

Я побледнел. Я не понимал ‑ было это дурацкой шуткой или просто издевательством? На обратной стороне фотографии сверху вниз шел столбец иероглифов, написанных черной тушью.

– Извини, Демид. ‑ Я еле сдерживался, чтоб не сорваться, не выплеснуть свой гнев. ‑ Я не знаю китайского языка. Ты можешь прочитать мне, что здесь написано?

– Попробуем… ‑Демид повернул надпись к себе. ‑ Так… «Дорогой Мигель, привет. У меня все хорошо, правда. Я люблю тебя. Очень люблю тебя и скучаю по тебе». И еще… ‑ Демид склонился над карточкой. ‑ Что это она тут написала, свинка маленькая? О‑о! Нет, это ни к чему. Это мы уберем!

Не успел я сказать и слова, как он достал из кармана маркер и густо перечеркнул три последних иероглифа.

– Что ты делаешь? ‑ завопил я. ‑ Это мне написано! Что там было?

– Ничего, ‑ сказал Демид и посмотрел на меня невинными глазами. ‑ Тебе показалось, Миша.

Иероглифы, зачеркнутые желтыми чернилами, исчезали на глазах. Через секунду на их месте была только девственно белая бумага.

– Спасибо, ‑ буркнул я, схватил фотографию и сунул ее в карман. ‑ И на этом спасибо. Все же лучше, чем ничего. Ты это, Демид… Я, конечно, понимаю, что у вас, Посвященных, свои понятия о чести и о правилах хорошего поведения. О дружбе, в конце концов. Понимаю, что вам плевать на такую мелкую шушеру, как я, на недоразвитых по сравнению с вами. У вас свои большие проблемы, и наши дела кажутся вам ерундой. Но все равно ‑ передай ей огромный привет. Передай привет Цзян. Скажи, что я все еще люблю ее.

– Я передам. ‑ Демид снял темные очки, положил их на стол, и я увидел усталость в его серых глазах. Демид больше не выглядел суперменом, он вдруг оказался осунувшимся, измученным человеком. ‑ Конечно, передам. Она будет очень рада. Она все время думает о тебе. Цзян ‑ замечательная девчушка. Она требует, чтобы называли ее Анютка. Она говорит, что это имя ей больше подходит. Ты представляешь?

– Представляю, ‑ сказал я осипшим голосом. Стакан задрожал в моей руке.

– Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется, Мигель?

– Чего?

– Остаться здесь хоть на пару дней. Надраться с тобой и с Лурдес ‑ где‑нибудь в баре или на берегу моря. Сидеть втроем на старых гладких камнях, при свете луны, упираться лбами друг в друга, пить вино, жарить на углях колбаски, говорить о чем‑то, хохотать без причины и думать о том, что мы нужны друг другу. Думать о том, что когда будет тебе в жизни хреново, то будет о чем вспомнить ‑ об этом вечере в Испании, о теплой ночи под мерцающими добрыми звездами. О том, что ты был нужен кому‑то ‑ хоть раз в жизни. Думать о любви… ‑ Он устало провел рукой по лицу. ‑ Я вижу, ты не в восторге от моей компании. Ты считаешь меня высокомерным. Но это не так, поверь мне. Не так. Я умею быть хорошим. Или умел быть? Уже не знаю…