Демид. Пенталогия

– Ты хоть представляешь себе, что такое этот Змей? ‑ поинтересовался я. ‑ Ты хоть раз ездила на таком?

– Нет. На таких больших горках я еще не была! Классно! Там, наверно, все внутренности узлом завязываются?

– Совершенно верно. ‑ Я мысленно представлял, что случится со свиной отбивной, съеденной два часа назад, после того, как она десять раз совершит внутри меня сальто, пять раз ‑ тройной пируэт и три раза свалится вместе со мной с высоты сто метров. ‑ Тебе нравятся внутренности, завязанные узлом? По медицински это называется заворот кишок.

– Пойдем, заворот кишок! ‑ Она уже тащила меня к Змею, чуть ли не за шиворот. ‑ Трусишка! Ничего с тобой не случится.

Там,, конечно, была гигантская очередь, хотя Змей исправно заглатывал по несколько десятков людей каждую минуту. Большой Змей ‑ это огромные горки, которые у нас называют американскими, а во всех остальных странах ‑ русскими. Каждые пять минут из исходной точки Змея отправляется открытая вагонетка. В принципе, «вагонетка» ‑ это слишком шикарное название. На самом деле это просто длинная тележка, состоящая из восьми рядов сочлененных сидений. В каждом ряду ‑ по четыре сиденья. Эта тележка похожа на гусеницу ‑ достаточно гибкую и подвижную, чтобы вписаться во все дуги и сложные кривые аттракциона. Пассажиры прижаты к сиденьям специальными рамами, которые опускаются сверху, через голову, чтобы люди не высыпались на полном ходу, как помидоры из ящика. Вагонетка медленно, с лязгом, поднимается на головокружительную высоту. Когда стоишь на этой самой высокой точке, вниз лучше не смотреть. Люди внизу ползают, как букашки, и весь Парк Чудес кажется маленьким и игрушечным.

Вспоминаю, как я в первый раз сидел на этой самой верхотуре и дурные предчувствия булькали внутри меня, как медленно закипающий суп. Я отвратительно переношу высоту и быстрые спуски. Раньше с этим было все в порядке, но после трепанации черепа что‑то испортилось ‑ наверное, сдвинулась пара шестеренок в моей бедной голове. Я сидел в медленно двигающейся вверх вагонетке, вцепившись в раму до боли в пальцах, и прикидывал, будет ли приличным начать сейчас биться в конвульсиях и орать: «Остановите поезд, я слезу!» Как ни странно, никто из подростков, что сидели со мной в одном вагончике, не выказывал ни страха, ни сомнения. Они дружно подвывали в предвкушении удовольствия. Один я готовился к смерти. Или, во всяком случае, к полусмерти.

Дурные предчувствия мои оправдались полностью. Мы ухнули вниз по почти отвесному склону. Я сказал «А‑а‑а‑а‑а», внутренности мои взлетели вверх и уперлись куда‑то в подбородок. Я сжал зубы и зажмурил глаза так, что глазные яблоки вдавились внутрь почти до ушей. Это немного помогло. Я ничего не видел, только слышал, как молодежь вокруг меня орет от счастья. Железная рельсовая тряска долбила меня, как отбойный молоток. Меня кидало из стороны в сторону. Половину пути я провел в состоянии невесомости, паря над сиденьем. Только рама сверху удерживала меня, чтобы не улететь, как пушечное ядро, в белесое испанское небо.

Пару раз я пробовал открыть глаза, но то, что я видел, настолько мне не нравилось, что я тут же зажмуривался снова.

Когда все это кончилось, я с трудом разжал пальцы. Меня шатало. И, конечно, я дал себе торжественную клятву никогда больше не садиться в это орудие пытки.

И все же мне пришлось сделать это. И не раз. Ань Цзян заставила меня сделать это.

– У тебя имеется плохая работа вестибулярного аппарата, ‑ сказала она, когда выяснилось, что я не могу сделать даже кувырка на траве без головокружения. ‑ Это не страшно. Его надо тренировать. Езди на Большой Змей каждый день. Лучше много раз.

– Я умру. Я не могу. Меня тошнит.

– Тогда ездить на Стампида. Она не такая быстрая.

И я начал со Стампиды. Я заработал себе аллергию на Стампиду на всю жизнь, но начал потихоньку привыкать. И однажды все‑таки добрался до Большого Змея. К моменту, когда Лурдес снова появилась в моей жизни, я совершил уже около десятка спусков со Змея и даже мог ездить по нему с открытыми глазами. Цзян была права ‑ мой вестибулярный аппарат тренировался. Как у космонавта. Но все равно я переносил эту свистопляску в десять раз хуже, чем любой нетренированный, обычный мальчишка.

– Там огромная очередь, ‑ сказал я Лурдес. ‑ Придется стоять часа два.

– Опять ты врешь, ‑ Лурдес запустила в меня оберткой из‑под мороженого. ‑ Везде, значит, лезли без очереди, а здесь будем стоять?

Это было правдой. В самом деле, везде мы лезли без очереди. Мы пробегали по служебному коридорчику, и я тащил Лурдес за руку, и нас пропускали, и все дружески подмигивали мне. Это не поощрялось ‑ нагло пользоваться служебным положением, но в этот день я плюнул на всякие условности.

– Ладно, ‑ сдался я, ‑ идем. Но если тебе будет плохо, пеняй на себя.

– Мне будет хорошо. Это только тебе бывает плохо. Она оказалась права. Полностью права.

5

Что‑ то сегодня было не так. Никогда мне не было так страшно. Даже в самый первый раз, когда я садился в пластиковое сиденье Змея, мне не было так страшно. Меня просто выворачивало.

– Я не буду держать тебя за руку, ‑ сказал я Лурдес. ‑ Не дай бог, переломаю тебе пальцы.

– Я поймаю тебя, если ты вывалишься, ‑ заверила она меня. ‑ Я вообще не понимаю, чего ты боишься. Ты просто побелел весь.

Я молча сжал зубы. Вагонетки лязгнули, и мы начали восхождение на Голгофу.

Мы упали вниз, а потом свалились на левый бок и понеслись по большой дуге. Парни на передних сиденьях дружно подняли вверх руки и завопили: «Оле, оле!» Все шло, как обычно.

Я видел, как другие вагонетки с ревом пролетают мимо нас во всех направлениях. Кольца Большого Змея закручены так, что по ним мчатся несколько тележек одновременно. Это, в общем‑то, правильно. Если бы приходилось ждать каждый раз, пока вагонетка пройдет весь путь Змея и вернется обратно в исходную точку, пропускная способность аттракциона уменьшилась бы намного. А так все рассчитано правильно: вагонетки запускают со строго определенным интервалом, и они никогда не могут встретиться. Когда мы мчимся вниз гвловой по большой мертвой петле, в десяти метрах от нас другая группа пассажиров совершает тройной пируэт. Это выглядит эффектно, и все математически выверено ‑ вагонетки просто не могут столкнуться друг с другом.

Если… Если только одна из них не остановится.

Меня всегда интересовало, что будет, если хоть одна из тележек остановится. Интересно, правда? Особенно если сам ты сидишь в одной из этих тележек.

Дело в том, что вагонетка поддается управлению только тогда, когда забирается на самый большой подъем и некоторые малые подъемы. В это время ее цепляет за днище и тащит вверх мощная цепь. Дальше вагонетку отпускают, и она летит с огромной скоростью, подчиняясь только направлению рельсов, по инерции. И эта инерция неслабая, я вас уверяю. Остановить вагонетку, в которой сидит в четыре ряда тридцать шесть человек, ‑ задача не из простых.

Нет, не должно быть никаких неприятностей. Никаких инцидентов просто быть не может, даже теоретически. Потому что Парк Чудес ‑ самое безопасное место в мире. Здесь сделано все для блага человека, все для кайфа его…

Так думал молодой повеса, несясь в пыли на почтовых. Я уже достаточно освоился, чтобы сидеть с открытыми глазами и даже рассмотреть какие‑то детали конструкции аттракциона. Оказалось, что я, крайний справа, зависаю практически в воздухе. Под моим сиденьем не было ничего, кроме ревущего ветра. Петли Большого Змея ‑ всего лишь толстая изогнутая металлическая труба, и два рельса идут по сторонам от этой трубы на тоненьких отростках и по ширине не захватывают больше двух внутренних сидений. Маленькие колесики с грохотом катятся по этим рельсам и, не совсем понятным мне образом, умудряются не соскальзывать. Я еще раз подивился человеческому гению, создавшему такую хрупкую с виду, но на самом деле невероятно прочную (ПРОЧНУЮ, сказал я себе, не смей в этом сомневаться!!!) конструкцию. И решил для себя окончательно и бесповоротно, что больше я в эту тележку не сяду.