Страница 325 из 454
– Так… ‑ Я снова потянулся к кувшину с вином, но он был, увы, пуст. ‑ Сеньор де Балмаседа! Еще стаканчик этого вашего з‑замечательного вина, и я, пожалуй, соглашусь быть consagrado. Набить морды паре невоспитанных клыкастых демонов ‑ хм, а почему бы и нет? Тем более, что и девочки, оказывается, не возбраняются!
– Не слишком ли много вы пьете, Мигель? ‑ Балмаседа дернул за шнур, висевший на портьере, и появился Педро. ‑ Педро, принеси, пожалуйста, еще вина. Этого, из Сарагосы, которое присылает нам кривой Мендоса. Молодой сеньор в восторге от него. Nos omnes biberimus rubrum toxicum, diabolis capiat posteriora nostra.[ Все мы будем пить красный яд, и Дьявол допьет остатки за нами (лат.). ] Кстати, как там наш гость, сеньор Веларде? Как его драгоценное здоровье?
– Лучше, много лучше. ‑ Педро смотрел на меня с некоторым подозрением. Видимо, прикидывал, как скоро я упаду со стула после такого невероятного количества употребленного вина. ‑ Сеньор Веларде спит. После снадобий, которые вы дали ему выпить и которым смазали его раны, он должен быстро прийти в себя.
– Наливай, Педра, ‑ сказал я. ‑ Не жмись. Я сегодня хорошо поработал, Франсиско спас. Я сегодня человека замочил, между прочим. Насмерть. Мне стресс снять надо. Тебе приходилось когда‑нибудь человека на тот свет отправлять, Педра?
– Приходилось, сеньор Гомес, ‑ вежливо сказал Педро. ‑ И не одного. И зовут меня не Педра, а Педро. Прошу прощения. Педра ‑ это звучит неприлично.
Он удалился, унося с собой пустой кувшин.
– Подумаешь… ‑ Я помахал в воздухе рукой. ‑ Гордый какой! Много он народу поубивал! Скажет тоже…
– До того, как стать моим учеником, Педро был солдатом. Ему тридцать семь лет, и пятнадцать из них он воевал. А вам, сеньор Гомес, следовало бы поучиться У него сдержанности. И трезвости.
– Я ‑ русский! ‑ гордо заявил я, уперевшись обоими кулаками в стол. ‑ Вы хоть в курсе были, когда выбирали меня на роль Посвященного, что я ‑ русский?
– Что такое «русский»? ‑ холодно поинтересовался дон Рибас.
– Это национальность! Мы ‑ великая нация, между прочим! И мы пьем лучше всех! В смысле ‑ мы пьем, сколько в нас влезет, и нам х‑хоть бы хрен! Не пьянеем…
Я горделиво махнул рукой и нечаянно сшиб со стола тарелку и пару бокалов. Тарелка разбилась. Бокалы покатились по полу.
– Пардон! Между прочим, это на счастье!!! ‑ весело заявил я. ‑ Так, значит, еще по стакану, и вы рассказываете мне про ваш План. Че мне т‑там делать надо. Я это, не подведу. Б‑будьте уверены. Все будет в ажуре…
Дон Рибас Алонсо де Балмаседа щелкнул пальцами, и я явно увидел, как из ладони его вылетел рой голубых искорок. Они плясали в воздухе, как крошечные феи из сказочного леса. Рот мой расплылся в улыбке от уха до уха. Никогда мне не было так хорошо.
«Дон Рибас, ‑ хотел сказать я. ‑ Дай я тебя поцелую в лысину. Классный ты мужик, хоть и средневековый, мать твою! Плюнь ты на своих демонов. Пойдем, в бар завалимся. Двинем там по сто вис каря»…
Но я не сказал этого. Вместо этого я медленно сполз на пол. Последнее, что я слышал, когда Педро нес меня, было:
– Положи его на кровать, друг мой. Ему пора возвращаться. Пора…
Слова плавали в вине, как маленькие серебристые рыбки. Я в последний раз устало икнул и закрыл глаза.
11
Я лежал на полу в своей кухне. Это была моя кухня, вполне обычная. Правда, все предметы в кухне медленно покачивались, но скорее всего это было связано с вином, которое еще шумело в моей голове. Я был еще изрядно пьян. Только веселье куда‑то ушло.
Из комнаты доносился разговор. Два голоса ‑ мужской и женский.
– Ну что ты будешь делать? ‑ сказал Эмилио. ‑ Пропал, поганец, и все тут! Где теперь его искать? Уже сутки, как нет его. Хоть бы по телефону позвонил, что ли.
– Надо обращаться в полицию, ‑ твердо произнесла Цзян. ‑ Потому что Мигель очень умеет попадать в разные авантюры и плохо тогда делает контроль над собой. К тому же он любит бить морды разным плохим людям. И они могли бить его сами. И он может лежать сейчас в какой‑нибудь больнице.
Знала бы моя Анюточка, каким плохим людям я бил морды за эти сутки! Нет, не поверит. Нормальный человек в такое не поверит.
Я попытался сесть, но снова свалился на пол. Голова моя дико кружилась.
– Эй, люди, ‑ тихо позвал я. ‑ Помогите встать. Я сам не могу.
Они примчались на кухню, топая, как носороги. Не знаю, чего им больше хотелось в этот момент ‑ обнять меня или дать мне по физиономии. Изумление было написано на их лицах. Изумление и невероятное облегчение.
– Dichosos los ojos! [Глазам своим не верю! (исп,) ] ‑ заорал Эмилио. ‑ Ты когда yспел прийти?! Мы только что здесь сидели, на кухне, минут пять назад! Ты как сюда попал?
– Телепортировался. ‑ Я скривился, потому что вопль Эмилио иглой вонзился в мою больную голову. ‑ Не ори, ради бога! У меня башка раскалывается.
– Понятно, ‑ Цзян смотрела строго, руки сложила на груди. ‑ Ты опять пьяный. Ты пил много виски. А теперь лежишь на полу. А мы тут беспокоились про тебя, потому что ты не был целый день и не приходил работать.
– Меня закинуло в прошлое. ‑ Я облизал губы сухим языком. ‑ А дон Рибас Алонсо де Балмаседа… Это он напоил меня. Я так понимаю, что специально, чтобы я потерял сознание и телепортировался обратно. Он колдун, этот дон Рибас, Там еще инквизиция была…
– Алкогольный бред, ‑ констатировал Эмилио. ‑ Наш русский упился до чертиков. Слушай, братишка, я же предупреждал тебя ‑ не пей столько, будешь иметь проблемы… Ты посмотри ‑ ты же весь в синяках. Опять подрался, что ли.?
– Попробовал бы ты не напиться, если бы ты убил человека, ‑ пробормотал я. ‑ Посмотрел бы я на тебя.
– Ты еше и убил кого‑то? ‑ Глаза Эмилио полезли на лоб.
– Да. Зарезал одного гада ‑ Альваро Мясника. Он палач, сифилисом меня хотел заразить. Да ты не беспокойся, это не здесь, а в тысяча пятьсот шестидесятом году от Рождества Христова.
– Так, ‑ скомандовал Эмилио. ‑ Берем этого шизофреника за руки, за ноги и тащим в ледяной душ. Пусть протрезвеет маленько. Иначе он меня до инфаркта доведет.
– Не надо в душ, ‑ запротестовал я. ‑ Положите меня на диван. Я и так отойду. Только мне надо тоника ‑ холодного, литра два. Он в холодильнике стоит.
Уговорил, кажется. Наклонились надо мной Эмилио и Анютка, дабы помочь встать. Эмилио нежно обхватил меня за живот и приподнял. И тут же заорал и уронил меня обратно на пол. Так, что я шмякнулся затылком о линолеум.
– Т‑ты полегче, мать твою, ‑ пробормотал я. ‑ Че ты меня бросаешь‑то как? Как прям не знаю кого…
– Я укололся! ‑ Эмилио рассматривал дырку на своей рубашке. ‑ Что у тебя там?
Он задрал майку у меня на животе и присвистнул:
– Ого! Посмотри, Цзян! Твой дружок еще и с холодным оружием по улицам шляется. Нет, по нему определенно тюрьма плачет!
– Это что? ‑ спросила Цзян.
– Это? ‑ Я с трудом поднял голову и посмотрел на свой живот. ‑ Это нож.
– Я догадался. Ты им что, колбасу режешь? Таким кинжалом? Настоящим.
– Это метательный нож. Оттуда, где я был. Вот вам, кстати, доказательство.
Голый мой живот перепоясывал черный пояс из овечьей кожи. И только одно из семи гнезд было занято. Там находился метательный нож ‑ тот единственный, который я не использовал и с которым дошел до самого имения дона Рибасаде Балмасёды.
– Мне нужно уходить на работу. ‑ Цзян смотрела на часики. ‑ Ты сейчас не можешь уходить на работу, Мигель?
– Нет. ‑ Я протянул руку. ‑ Анюточка, солнышко, иди сюда поближе.
Она присела на корточки и погладила меня по голове.
– Мигель… Ты ‑ loco. Ты знаешь это?
– Да. Я ‑ consagrado loco.[ Посвяшенный сумасшедший (исп.). ]
– Я не буду целовать тебя сейчас, потому что ты пахнешь… Неприятно. Как muerto.[ Мертвый (исп.).
– Я живой, ‑ сказал я. ‑ Это не мой запах. Это запах других… Других мертвых. Я приму душ и снова буду пахнуть, как живой. Я расскажу тебе все, что случилось, солнышко. Потом. Ты скажи там на работе, что я заболел. Я выйду завтра. Обязательно.