Страница 267 из 288
Хлопнув себя по лбу, как будто вспомнил вдруг что‑то очень важное, Даниил коротко извинился перед великим князем. Потом быстро прошагал к выходу из кают‑компании, таким тоном бросив на ходу: «Капитан‑лейтенант, на минуточку!», что тому и в голову не пришло ослушаться. А уже снаружи, стоило двери закрыться за их спинами, он схватил Бедретдинова за грудки, притиснул к стене, и тихо, но внушительно процедил:
– А теперь – выкладывай.
– Что выкладывать? – попытался тот высвободиться, но отставной десантник держал крепко.
– Не зли меня, каплей. Я должен знать, по какому поводу шухер. Работа такая. Ну и? Вы все переполошились. Почему? Маяк не сработает?
– Сработает, – парень уже начал приходить в себя и смотрел на Даниила почти дерзко. Только на самом дне прозрачно‑зеленых глаз плавало что‑то, показавшееся Терехову благоговейным ужасом. – Маяк сработает, и мы улетим, и долетим до места. А каперанг Корсакова умрет. Все просто.
– Умрет – почему? Давай не молчи! – Дан сознательно заторапливал молодого офицера, не предоставляя тому времени на обдумывание ответа.
– Ретранслятор запустит нейронные цепи мозга в полную силу, куда там боевому коктейлю! И процесс нельзя остановить, понимаете? Правда, проработает маяк достаточно долго, тариссит придержит распад. Но только придержит, не остановит и тем более не отменит. Через пару часов – овощ, через сутки – труп, – теперь Бедретдинов говорил быстро, почти захлебываясь словами, словно боялся, что ему не дадут закончить. – Бельтайнцы – психи, но и они ограничились экспериментами, потому что ни один подопытный не выжил, ясно вам?! Стопроцентная смертность даже для них дороговато… мы же знали о таком варианте, все знали, этому теперь учат и у нас тоже… но не знаю, как кому, а мне и в голову не пришло, что мы можем предложить Марии Александровне… командиру корабля!.. Это же убийство, понимаешь, мужик, убийство, все равно что пулю в лоб всадить!.. а она сама вызвалась… и ретранслятор уже готов…
У Константина создавалось впечатление, что ему морочат голову. В чем подвох, он, полковник‑бронепех, сообразить не мог просто по недостатку специального образования, но в самом наличии подвоха не сомневался. Так что пока Рори О'Нил расписывал технические и медицинские подробности предстоящей процедуры, а Мария поясняла необходимость использования именно ее головы в качестве основы для «живого маяка», он внимательно наблюдал за собравшимися.
Доклад О'Нила поверг навигаторов в шок – это он видел предельно ясно. С чего бы? Ретранслятор подключается к источнику сигнала, носитель маяка пребывает в эвакоботе, через маску подается кислород, через вены – питательные вещества… все достаточно логично. Вот только… если этот вариант так хорош, как расписывают эти двое, почему его не реализовали сразу после того, как подпространственный привод был доведен до ума? И почему Мария время от времени обводит кают‑компанию явно предостерегающим взглядом? Нечисто дело, ох, нечисто! Где же зарыта собака? А ведь зарыта же, зарыта, чтоб ей пусто было, суке проклятущей!
И объяснять ему что‑либо сверх сказанного, похоже, никто не собирается, он пассажир, служивший в войсках планетарного базирования. Для флотских – почти гражданский, тут титулом не покозыряешь. Будь ты хоть сто раз наследник престола, но пока‑то еще не Верховный главнокомандующий, и против старшего по званию, тем более командира корабля, эти ребята не пойдут. Она же свою позицию обозначила исключительно четко.
Ну да ничего, Терехов тоже бдит, вон как помчался. И объект для блиц‑допроса выбрал очень правильно, капитан‑лейтенант по молодости лет звено слабоватое, авось, проговорится.
Сообщение… ага… что‑о? Однако…
– Итак, господа. Положительные стороны предложенного решения мне ясны. Что же касается отрицательных – странно, что я узнаю о них не от вас. Нет! – он резко выставил вперед ладонь, обрывая возможные возражения. – С вашего позволения, я хотел бы переговорить с командиром корабля. Наедине. Благодарю.
Минуту спустя они остались в кают‑компании вдвоем. О'Нил помедлил было в дверях, но тоже вышел. Дверь закрылась.
Графиня Корсакова стояла, скрестив руки на груди, с самым независимым видом. Только настороженный взгляд сузившихся глаз и сжатые в тонкую прямую линию губы выдавали беспокойство. Беспокойство – и готовность к драке.
– Значит, мозги в желе, – мягко произнес Константин. – Этак через пару часиков. И ангельские трубы спустя сутки. Ну‑ну. Что ж ты такое удумала‑то, душа моя? И почему напрямик не сказала, что к чему?
– Я, знаешь ли, тоже не в восторге, – желчно усмехнулась Мария. – А не сказала потому, что хотела избежать этого разговора. Слабость с моей стороны, признаю. Но мне, знаешь ли, и без того стресса хватает.
Она устало повела плечами. Видно было, что ей действительно не хочется говорить на заданную тему, но приходится, и это ее не то чтобы злит… скорее, раздражает.
– Тут ведь такая штука, Костя: какое решение ни прими – оно неправильное. И приходится выбирать то, которое будет наименее неправильным из всех. Время‑то уходит. Признаться, я надеялась, что мы там же, где побывал мой пращур, и сумеем найти его маяк… но либо мы в другом месте, либо маяк разрушен. Либо – просто затерялся. А искать некогда. Ты оцениваешь ситуацию так же, как я, и понимаешь, что если не вернешься в самое ближайшее время, последствия…
– Последствия, да… – перебил он ее. – Ищи другой способ, Маруся. Если я вернусь такой ценой, последствия тоже будут не фонтан. Зарецкий (читай – СБ) мне не простит, это и к бабке не ходи. Да и флот тоже. И жить и править я буду трусом, спрятавшимся за женскую юбку и бросившим ее хозяйку умирать.
– Зарецкий в первую голову офицер, и только потом мой дядя. Он поймет. И флотские поймут. Я ведь тоже офицер. Как и ты, кстати. Костя, ты не принадлежишь себе, твоя первейшая и главная задача – вернуться, при чем тут трусость? Как тебе такое вообще в голову пришло?! Твой долг, как офицера, – вернуться, а мой долг, как офицера же, обеспечить твое возвращение. И где ты, кстати, видишь юбку?!
– Маруся… – начал Константин, но она не дала ему договорить:
– Мы оба знаем, что в существующих условиях другого выхода нет. И все, кого ты выставил из кают‑компании, знают это не хуже. Согласись, объяснила я достаточно популярно.
Великий князь понимал, что она права. И наследник престола понимал. И полковник бронепехоты понимал тоже. Только мужчина еще сопротивлялся принятому решению, сопротивлялся отчаянно, безнадежно. И уже зная, что проиграл, все‑таки спросил:
– А что я скажу твоим детям?
Спросил, и тут же пожалел об этом. Потому что притворная невозмутимость слетела с Марии, как слетает с ветки сухой лист, подхваченный злым осенним ветром. Ненадолго слетела, на пару секунд, не больше, и тут же вернулась на место, расправляя горькие складки у рта и осушая глаза, вдруг налившиеся слезами. Мгновение – и словно и не было ничего. Только голос вдруг стал хриплым.
– Если ты не окажешься в нужном месте в нужное время, и конфликт все‑таки разгорится, появится столько детей, перед которыми придется держать ответ, что мои просто потеряются в общей массе.
Она помолчала, словно собираясь с духом, потом медленно кивнула кому‑то невидимому и протянула Константину на ладони футляр с кристаллом, который, должно быть, все это время сжимала в кулаке.
– Вот. Детям я уже все сказала. Отдай это Егору. Он тоже офицер, и все поймет правильно. Я в него верю. И в тебя. Не подведи меня, ладно?
Константин шагнул вперед, протянул руки, чтобы обнять, прижать, никуда не отпустить… но Мария резко отшатнулась.
– Не делай этого. Если ты меня обнимешь, я могу вспомнить, как хороша жизнь. Вспомнить – и испугаться того, что предстоит сделать. А пугаться мне никак нельзя, согласен?
Признав свое поражение, мужчина отступил на задний план. Великий князь с церемонным поклоном принял кристалл. Полковник пожал руку коллеге‑офицеру. Наследник престола, задержав ладонь дамы в своей, мимолетно прикоснулся губами к кончикам пальцев и с отчетливо различимой кровожадностью пообещал: