Страница 164 из 288
Жестом остановив Федора, Стерлигов несколько секунд молча рассматривал то, что оставляли на виду одеяло и полотенце. Ноздри майорского носа раздувались от ярости, губы превратились в тонкую белесую линию на загорелом лице. Наконец он кивнул Одинцову, взмахнул рукой – мол, «на борт!» – и сделал два шага назад.
– Летите, Терехов. Отправляйтесь прямо сейчас. Мы тут сами почистим. Вон уже и полиция подтягивается… как всегда, кулаками после драки…
На землю один за другим опускались полицейские катера.
Когда Терехов поднялся в катер, Одинцов уже сидел в кресле. Соседние подлокотники был убраны, и успевший пристегнуться сержант готовился принять на руки Мэри, которую держал Кречетов. Фадеев руководил процессом, поправляя положение тела, поднимая ноги и заново подкладывая полотенце под голову. Несмотря на изрядные дозы медикаментов, девушка пребывала почти в сознании и это Савве не нравилось. Боли она, судя по всему, не чувствовала, вопрос только в том – надолго ли? Бельтайнский организм…
– Федор, смотри… точно удержишь? А то давай попробуем уложить?
– Да ладно! – пренебрежительно хмыкнул тот. – В Марии Александровне весу, как в котенке! Ты о своем беспокойся, эскулап.
Медик скептически покачал головой, но спорить не стал. Еще раз проверил, как лежит в образованной руками Одинцова люльке его пациентка, пристроился рядом с ее головой, пристегнулся и кивнул Терехову:
– Можем взлетать, господин лейтенант. Пройдясь по проходу, Терехов убедился в том, что все в порядке, насколько слово «порядок» вообще применимо к создавшейся ситуации, сел на свое место и обратился к пилоту:
– Слушай меня внимательно, Горелик. Взлетаем на полной гравикомпенсации, ясно? Нежно взлетаем. Исходи из того, что тебе надо на орбиту мыльный пузырь доставить в целости и сохранности. Понял меня?
Ответное «Так точно!» состояло примерно в равных долях из обиженного «Командир, не считай меня идиотом!» и высокомерного «Ты еще меня учить будешь!». Лейтенант усмехнулся – уж в чем, в чем, а в пилотаже на Тараса всегда можно было положиться. Сомневаться не приходится, доставит в лучшем виде из всех возможных. И действительно, отрыв от поверхности произошел именно нежно – сам Терехов не почувствовал ничего, хотя Мэри, лицо которой было ему прекрасно видно, едва заметно поморщилась. Ну, тут уж ничего не поделаешь, верно Савва сказал – живого места не осталось. Ничего, сейчас доберемся, а там и доктор Тищенко подключится…
Именно с Тищенко и разговаривал сейчас Фадеев, негромко и лаконично. Даниил прислушался.
– …Кости целы, только нос сломан… Так точно… Не могу сказать, мой сканер – не ваш диагност, но на первый взгляд… Почки надо посмотреть повнимательнее, остальное вроде не вызывает подозрений… Вот плечевые суставы и запястья плохо, висела… Да… Да… В основном мягкие ткани. Порезы, ссадины, гематомы, рубцы, ожоги… А вот это – нет. Не успел, сволота. Хотел, судя по всему, да, но не успел… Доктор, я все сделал по схеме, но она не спит, а дозу повышать я не рискую – отключить‑то отключу, а потом?.. – специфическая медицинская абракадабра, медик в ответ на неслышный запрос перечисляет препараты и свои действия. – Хорошо… Понял… Понял… Мы медленно идем, ей сейчас любая перегрузка… Хорошо… Спасибо…
Закончив разговор, Фадеев поймал взгляд лейтенанта и кивнул:
– Доктор Тищенко нас встретит. Говорит – я все правильно сделал…
– Я и не сомневался, Савва. Ты молодец. Нам повезло, что ты в нашем подразделении, – одобрительно заметил Терехов и сдержанно улыбнулся при виде того, как у не слишком привычного к похвалам медика начинают пламенеть уши.
Перед ведущим на причальную палубу шлюзом Корсакова и Тедеева, считавшего своим долгом само лично приветствовать графиню Сазонову, встретил доктор Тищенко. Рядом с ним стояли гравиносилки.
– Станислав Сергеевич? – Никита напрягся. Все это, хоть и в несколько ином масштабе, он уже видел. После боя в Зоне Тэта.
– Медик группы Терехова доложил – Мария Александровна… гм… пострадала. Ничего вам сейчас сказать не могу, надо глазами смотреть.
– Тааак… – рука Тедеева сжала локоть, как клещами. Корсаков скосил глаза – генерал стоял, глядя прямо перед собой, словно и не слышал сказанного. Полнейшее безразличие на лице, вот только пальцы… пальцы, стиснувшие руку контр‑адмирала…
Вспыхнул сигнал готовности, и створки шлюза исчезли в переборках. На палубе было холодно, но Никите было не до того. Он не сводил глаз с уже спущенного трапа. Сначала вышел лейтенант Терехов. Козырнул, но остался рядом с нижней ступенью. Потом спустились еще двое. Наконец в проеме появился Одинцов, двигающийся так плавно, словно нес на руках что‑то, что может рассыпаться в прах от одного неверного движения. Впрочем, наверное, так оно и было. Корсаков, забыв обо всем, рванулся было вперед, но Тедеев был начеку. Притормозил, остановил… не дал сделать больше ни единого шага. Со своего определенного генералом места Никита видел только кровоподтеки и ссадины на лице и пятно ожога в центре тарисситового креста на правом виске. Носилки выехали вперед, остановились перед сержантом и он осторожно уложил на них свою ношу. К шее лежащей Мэри присосались щупальца экспресс‑диагноста и Тищенко высказался. Высказался так, что одними словами, наверное, мог бы сжечь тяжелый эсминец. Приподнял край одеяла, в которое было завернуто тело на носилках, и высказался еще раз. Тут уж, пожалуй, не выдержал бы и любой из линкоров, входящих в эскадру «Гнев Господень».
– Лейтенант!
– Слушаю вас, доктор, – отозвался Терехов.
– Тот, кто это сделал… он жив?
– Никак нет.
– Жаль… чертовски жаль… – По лицу врача, быстро подключающего что‑то под одеялом, на ощупь, бродила странная усмешка. Странная и страшная. – Я бы не отказался разъяснить ублюдку истинное значение термина «боль». На его собственном примере, да‑с. И никакая клятва Гиппократа меня не остановила бы, – усмешка стала укоризненной. – Поторопились, лейтенант.
– Никак нет. Это не мы. Это она. Сама. Когда мы пришли, мерзавец был еще теплым, но в остальном – по нулям.
– И почему я не удивлен… так, Фадеев, вы идете со мной, – Тищенко недвусмысленно махнул рукой в сторону выхода с палубы, и носилки, закрытые защитным пологом, в сопровождении медиков выкатились вон. Генерал, помедлив, отпустил руку Корсакова и теперь стоял, с нескрываемым удовольствием рассматривая десантников.
– Терехов… – Никита кашлянул, справляясь с изменившим ему голосом. – Терехов, я жду полный отчет.
– Так точно! Только…
– Что – «только»?!
– Ваше превосходительство, я не вправе вам советовать… но чем меньше глаз увидят записи наших видеофиксаторов, тем лучше. Ни одной женщине не придется по вкусу то, что ее видели в таком положении. Мои‑то что, мои будут молчать…
– Ну и мы болтать не станем, – решительно вступил в разговор Тедеев. – Вы сказали, госпожа Сазонова сама убила эту сволочь? Как именно?
Терехов помялся, покосился на Никиту, но никаких подсказок не получил: лицо командующего эскадрой напоминало мраморную маску.
– Ну… Руки у нее были скованы над головой, а ноги свободны. То есть он их освободил…
Генерал поднял сцепленные руки и вдруг сделал несколько быстрых движений. Воздух на палубе испуганно вздрогнул, расступаясь перед хлесткими ударами.
– Вот так?
– Примерно, – кивнул Терехов. – Только майор с правой начала.
– Да это‑то как раз не удивительно. Кровь – не водица. Батюшка ее покойный, десантник, кстати, не из последних, тоже начинал всегда с правой. Ладно, Никита Борисович, отправьте‑ка меня вниз. Не буду путаться под ногами. Да и пистон кое‑кому лучше вставлять лично.
Самое мерзкое в лазарете – это скука. Всепоглощающая, безраздельная, убийственная скука. Заняться абсолютно нечем, разве что спать. Эта идея – спать, спать и еще раз спать! – очень нравится твоему лечащему врачу. И дай ему волю, он реализовал бы ее по полной программе, даже кормил бы тебя путем прямого введения питательных веществ в организм. Впрочем, здесь, в лазарете, ты полностью в его власти. И воля его так же неограниченна, как и скука, и тебе с огромным трудом удается выцарапать право на хоть какую‑то толику бодрствования. А еще тебе не дают зеркало. Вообще не дают. Ни одной отражающей поверхности в твоей палате нет, даже в санитарном блоке. И все, что ты можешь определить с уверенностью – это степень заживления сигарных ожогов на груди и тонкого пореза, идущего от горла к животу. Порез заживает отлично, как и следы ножа на ногах, они уже почти не видны, а вот ожоги… Нет, они тоже затягиваются неплохо, но следы, видимо, останутся. Похоже, скорость и качество регенерации, присущие тебе от природы, существенно снизились в последние месяцы. И, будь ты по‑прежнему офицером действующей армии, можно было бы сказать «какая разница?», но ты уже не офицер. Ты женщина и это… мешает. Отвлекает от действительно важного, вынуждает размышлять о глупостях наподобие того же зеркала.