Бунтарь (ЛП)

Они привыкали спать, где придётся; они привыкали пробегать десятки километров по пышущим жаром дорогам. По воскресеньям, выстроившись квадратом, они слушали полевую обедню и пели псалмы, из которых чаще других исполнялся «Сойдись в ярой схватке», а вечером, когда многие вспоминали оставленные дома семьи, — «О, благодать». Вторую половину дней будней каждый заполнял по собственному вкусу и разумению: кто-то молился или читал Библию, кто-то играл в карты или наливался спиртным, благо разносчики из Шарлоттенбурга и Ричмонда наладили торговлю выпивкой из-под полы. Если такого ловкача прищучивал майор Пилхэм, запас алкоголя бился на глазах у его понурого владельца. Полковник был настроен гораздо либеральнее.

— Пусть порезвятся. — говорил он.

Его сын переживал, что Фальконер-старший в погоне за популярностью пережимает, что людей ради их же пользы надо держать в ежовых рукавицах. Полковник от замечаний отмахивался:

— Это же не забитые европейские крестьяне! И не отупевшие от работы подёнщики с Севера! Это американцы! Это южане! В них горит огонь свободы, и если вынудить их днями напролёт заниматься шагистикой, на поле брани выйдут не ищущие благородной схватки львы, а заморенные волы, ждущие смерти, как избавления. Нельзя позволить рутине убить в солдатах то, что французы называют «ильон», порыв, волю к победе.

— Без муштры не обойтись в любом случае. — стоял на своём Пилхэм, и четыре часа, отведённые полковником в качестве компромисса с майором на артикулы и строевую подготовку, выбирал до последней секунды, — Ли муштрует своих солдат в Ричмонде до упада. Будьте уверены, Макдауэлл в Вашингтоне занят тем же!

— Верю, мой дорогой майор. Ибо только так они могут удержать своих плутов от безобразничанья. Но у нас плуты сознательные. Они станут лучшими бойцами Америки! Да что Америки! Мира! — когда на полковника находило возвышенное настроение, ни Пилхэм, ни кто-либо другой, хоть сам Господь Бог, не смогли бы его переубедить.

В отличие от Пилхэма, Труслоу у полковника дозволения на муштру не спрашивал, а потому гонял свою роту и в хвост, и в гриву. Полковник поначалу предполагал отрядить Труслоу к конным разведчикам, однако после рейда изменил решение и назначил коротыша сержантом в одну из двух рот застрельщиков, роту «К». Труслоу сразу огласил попавшим под его начало несчастным свой взгляд на войну: задача солдата — побеждать; чтобы побеждать, требуется остаться в живых; а, чтобы оставаться в живых, как можно дольше, нужна выучка. И увеличил нагрузку втрое. Его рота покидала постели за два часа до рассвета. Когда другие роты разводили костры для приготовления завтрака, с роты «К» пот уже лил в три ручья. Командир подразделения, Розуэлл Дженнингс, за избрание себя капитаном выставивший роте несколько бутылей с самогоном, Труслоу не мешал, вполне удовлетворяясь тем, что на его участии в муштре коротыш не настаивал.

Глядя на роту «К», остальные тоже начали потихоньку увеличивать время, отведённое на обучение. Майор Пилхэм повеселел, полковник ходил, всем своим видом показывая, что ничего иного от своих обожаемых южан и не ожидал, а старшина Проктор, в мирные годы служивший у Фальконера управляющим, зарылся в уставы, выискивая новые манёвры и приёмы к вящей пользе Легиона. Скоро даже Бенджамен Ридли, отец Итена, в юности носивший мундир офицера ополчения, а ныне из-за болезней и жира с трудом передвигавшийся, признал, что Легион наконец-то стал похож на боевое подразделение.

Итен Ридли привёз из Ричмонда зарядные ящики, передки и боеприпасы для шестифунтовиков. В отношении снаряжения Легион теперь был готов до последней пуговицы. Каждый боец получил серый двубортный мундир, серые же брюки, пару башмаков и кепи-шако с твёрдым козырьком и донцем. Для белья и личных вещей были выданы ранцы, сухарные сумки — для пайков, для воды — фляги, для капсюлей и патронов — по два отдельных подсумка. Вооружались солдаты ружьями образца 1841 года со штыками и ореховыми ложами. В расчёте на будущие рукопашные многие обзаводились охотничьими ножами и револьверами.

— Всё, что вам требуется, — внушал своим людям Труслоу, — ружьё, кружка и ранец.

Сам он ещё и нож таскал. Прочее, как он утверждал, — балласт.

Но кто слушал Труслоу? Тем более, что Фальконер не поскупился снабдить всякого легионера двумя одеялами, обёрнутыми в кусок непромокаемой ткани, набором для мелкого ремонта одежды, полотенцем, одёжной щёткой и, по настоянию доктора Дэнсона, мотком перевязочного материала. Единственное, на что полковник денег пожалел, — на шинели. Зачем, рассуждал он, ведь война окончится ещё до осени?

Точку зрения Труслоу из офицеров разделял лишь Птичка-Дятел, возможно, потому что Бёрд сам был большим любителем длительных пеших прогулок и даже отказался от положенной ему, как майору, лошади.

— Солдат не должен обвешиваться поклажей, как мул. — твердил Бёрд собиравшимся у него по вечерам молодым офицерам и сержантам.

Заглядывали к нему и Старбак с Адамом. Во дворик школы выносилась скамья и стулья. Угощение приносили с собой, хотя иногда Присцилла пекла пироги или бисквиты. Пели, читали вслух и спорили до хрипоты, обсуждая последние вести с театра военных действий. Новости не радовали. В западной Виргинии северяне нанесли Конфедерации ряд поражений, мелких, но чувствительных, самым позорным из которых был разгром под Филиппи, гордо именовавшийся северными газетами «Наперегонки от Филиппи» из-за скорости, с которой улепётывали от городка захваченные врасплох южане. Страшась окружения, Томас Джексон оставил Харперс-Ферри. Неделю спустя ореол непобедимости северян поблёк, — их высадившийся на побережье Виргинии десант был вырезан под Бетель-Чёрч.

Некоторые известия не подтверждались, как, например, слух о том, что Европа признала Конфедерацию, и Союз молит о мире. Преподобный Мосс клялся в правдивости сообщения с пеной у рта и Библией в руках, но весть оказалась уткой. В таких случаях Бёрд ехидно хихикал и повторял:

— Игра, всё — игра.

— Война — не игра, дядя. — злился Адам.

— Игра, мой мальчик, а Легион — игрушка твоего папочки. Дорогая игрушка, надо сказать, что лично меня обнадёживает. Мы в бой не пойдём, ведь в бою игрушка может поломаться. Когда же игрушки ломаются, карапузы ревут.

— Ты действительно думаешь, что до боёв у Легиона дело не дойдёт? — спросила его жена.

Она обычно сидела с мужчинами до сумерек, а затем, памятуя о завтрашних уроках, которые она теперь вела в одиночку, шла спать.

— Не думаю. Уповаю. Кто в здравом уме станет рваться в бой?

— Нат рвётся. — поддразнил друга Адам.

— Я же сказал «в здравом уме», — отбрил Бёрд, — формулирую я всегда точно, возможно, потому что в Йеле не учился. Вы, что же, в самом деле, рвётесь в бой, Старбак?

Старбак пожал плечами:

— Хочу «увидеть слона».

— Огромный, серый, в складках и непрерывно какается. — быстро описал Бёрд.

— Таддеус! — смеясь, возмутилась Присцилла.

— Я надеюсь на мирный исход, — уточнил Старбак, — Просто хочу знать, что такое — бой.

— Нет ничего легче. — Бёрд бросил ему книгу, — Страница шестьдесят восемь, как мне помнится. Битва под Ватерлоо. Прочитайте, Старбак, и утолите свои странные зоомилитаристические желания.

— А у тебя таких желаний нет? — осведомилась Присцилла.

Она шила флаг, один из многих, что через двое суток, на праздновании 4 июля, Дня Независимости, украсят город. В «Семи вёснах» устраивали по такому случаю гуляния с обедом, парадом, фейерверком и танцами, а потому каждый считал своим долгом внести в празднование свою лепту.

— Слава Богу, нет. — Бёрд попыхал, раскуривая тонкую сигарку, — Битва меня интересует с чисто теоретических позиций, как крайнее проявление владеющих человечеством сильных страстей: гнева, жадности, любви.

— А ты не мог бы начать с углублённого изучения последней? Я бы тебе помогла. — невинно похлопала ресничками Присцилла, и собравшиеся дружно захохотали.

Миссис Бёрд им нравилась, и нравились её пикировки с мужем — забавные и, вместе с тем, полные взаимной любви и уважения.