Проводник (ЛП)

- Я должен был сходить на работу. - Я отвел взгляд. - И я совсем не злюсь. Я просто... ты не представляешь, что это значит для меня. Смотреть на тебя, когда ты практически, выпрашиваешь у меня то, что я не могу тебе дать.

- Таким образом, ты не можешь коснуться меня, но можешь коснуться этого? - Она кивнула на банан, который я вращал на столешнице.

Я уставился на стол и нахмурился, думая о Бальтазаре и его угрозах. Она не должна была знать это. Это просто дало бы ей чувство вины из-за того, что я был здесь. Мой голос вышел более грубым, чем я того хотел, когда я произнес:

- Это отличается.

- Чем?

Эмма положила руку над моей. Моя кожа рассеялась как стая мерцающих рыб перед тем, как стянуться обратно. Я наблюдал, как цвета нашей кожи сливались, затем разделялись, чувствуя, что толчок связи резко возрастает в моей руке. Это было проблемой. Когда я был с Эммой... ничто иное не имело значения. Линии исчезли. Я мог только помнить правила, которым я, как предполагалось, следовал. Мне приходилось задействовать все свои силы, чтобы не дать моей коже проявиться и не сплести свои пальцы с ее. Я едва мог держать себя в руках, зная, что она хотела, чтобы я коснулся ее. Я убрал руку.

- У вселенной есть границы. Касание человека, настоящее касание, является одной из тех границ. Если бы я поддался и пересек эту границу, то она отослала бы сигнал. Я не смог бы скрыть его. У меня может быть способность, но я, как предполагается, не использую ее.

Нет. Вместо этого меня должны будут подвергнуть пыткам из-за того, что я пожелал что-то, что мне никогда не разрешат получить. Эмма смотрела на меня, складка беспокойства залегла между ее бровями. Мне нужно было облегчить вещи. Она прошла достаточно без всего этого.

Я взял банан и стал вращать его в моих пальцах как шестизарядный револьвер.

- Я касался тебя палкой? Я никогда не трогал непосредственно тебя. Палка была точно такой же, как этот банан... они не станут для меня проблемой. Вселенной все рано, дотронулся ли я до фруктов или мертвых ветвей деревьев или неодушевленных объектов. Я не проверял на овощах. Я, возможно, закончил бы свое существование, если бы попытался коснуться чего-то столь же опасного как болгарский перец.

Эмма наклонилась вперед к столу и усмехнулась мне.

- Тогда лучше мне держать сельдерей в холодильнике. Я бы не хотела, чтобы ты соблазнился чем-то столь запретным.

Я рассмеялся, но только потому, что это было то, что она ожидала, что я сделаю. Действительно, было трудно смеяться над чем-то в таком ключе. Теперь у меня было три дня с Эммой. Три дня разговоров и смеха и того, чтобы заставить ее смотреть на меня так, будто я был чем-то другим, чем мертвый парень. Я не хотел позволять этому меняться. Находиться в одной комнате с Эммой и с ее знанием, что я там. Находить в одной комнате с ней и знать, что она хочет, чтобы я был там. Это было похоже на мои собственные личные Небеса.

Я просто ждал Бальтазара, чтобы отобрать все это.

- Финн.

Я не осознавал, насколько близко подобралась Эмма, пока не уловил ее опьяняющий запах. Апельсины и какой-то цветочный лосьон. Я не мог не задуматься, на вкус она была также хороша, как и на запах.

- Ты в порядке?

Я выдавил улыбку и кивнул.

- Да. Конечно.

Она опустила рукава и сжала руки в кулаки, выглядя сомневающейся. Она прикусила нижнюю губу, изучая меня, прежде чем улыбка осветила ее лицо.

- О чем ты думаешь?

Она встала.

- Я думаю, что мы должны сделать что-то забавное. Это не всегда должно быть уныние и обреченность, знаешь ли.

Я поднял бровь.

- Ты знаешь, что я мертв, верно?

- Давай. Уважь меня.

- Что ты имеешь в виду? - Я мог думать о нескольких вещах, которые я сделал, если бы был жив. Я вообразил, на что это могло бы быть похоже - взять Эмму за руку и рухнуть вместе с ней на диван. Чтобы зацеловать ее до такого состояния, чтобы ни один из нас не мог дышать. Чувствовать ее смех против моей шеи.

- Хочешь посмотреть фильм? - Она проследовала за моим взглядом в гостиную.

Я выкинул смущенно фантазию из головы.

- Хм... да. Все, что захочешь.

- Ты вообще любишь фильмы? - спросила она. - Чем ты обычно любишь заниматься?

Я пожал плечами, вспоминая то время, которое я старался забыть. Я думал о старых записях Попа. Неуклюжие, пронзительные голоса, которые прокатывались ночью по гостиной, когда он и мама думали, что мы с Генри спали. Мы иногда вставали и пробирались в зал, чтобы посмотреть, как они танцуют. Поп ловил нас, хихикающих, и подмигивал нам, затем прижимал палец к губам. Затем он опускал маму и заставлял ее смеяться так, как я никогда не слышал, что девушка могла так смеяться.

- Раньше я любил музыку.

- На самом деле? Я скоро вернусь! - Эмма бросилась по коридору.

Я застонал.

- Ты не должна тащить сюда свой музыкальный ящик. Все хорошо, действительно. Мы можем посмотреть кино. - Боже, я не думал, что мог бы выдержать визжащие звуки, которые Эмма сегодня назвала музыкой. Не после всей той смерти. Я просто хотел...

Эмма промаршировала по коридору, таща большой коричневый ящик. Она принесла его в гостиную и поставила на стол, затем открыла крышку. Радиола. Она посмотрела на меня своими небесно-голубыми глазами и улыбнулась.

Я изумленно уставился на нее.

- Как ты?

Эмма начала копаться в стары пластинках из ящика, раскладывая их по всей комнате.

- Это папины, - сказала она, перелистывая стопку записей. - Ну, и его отца в любом случае. Папа любил слушать пластинки после того, как дедушка умер.

Она, наконец, остановилась на одной и проползла по ковру, поджимая под себя руку. Она прятала ее от меня, когда она положила иглу на виниловый диск и откинулась на спину, улыбаясь.

- Я всегда любила эту.

Игла дала жизнь музыке, и глубокий грудной голос ирисок Билли Холидея разнесся в воздухе вокруг меня. Я закачался, неспособный остановиться. Я помнила запах муки и сахара на руках мамы, интонации смеха Генри, когда он смешивался с моим.

Эмма сидела на ногах и напевала «The Very Thought of You», она закрыла глаза, совершенно не подозревая о мире вокруг нее. Ее ресницы были мягкими как перья против ее лица, ее напев был мягкой вибрацией в горле. Потолочный вентилятор развевал золотые нити волос вокруг ее висков. Волосок щекотал ее щеку, и ее носик дергался.

Я мог чувствовать, что мысль прибыла, прежде чем она даже сформировалась. Это началось в том печальном, полом космосе в моей груди, затем проложило себе путь в мое больное горло. Я мог чувствовать его позади губ, борясь, чтобы быть услышанным. Оно загорелось внутри меня. Но я не мог сказать ей об этом. Я не имел на это права. Так вместо этого я позволял этому свободно бежать в моей голове. Три слова, которые не останавливались.

Я люблю тебя.

Я больше не мог просто стоять. Я пересек комнату и встал над ней, над девушкой, которую я любил. Она прекратила раскачиваться и посмотрела на меня. Я протянул руку.

- Потанцуй со мной.

Эмма неопределенно просто смотрела на мою протянутую руку и прикусила губу.

- Но если ты коснешься меня, то ты...

- Тогда мы не будем касаться. Просто танцевать.

Эмма встала, вытащила руки из рукавов и уставилась на ноги, выглядя потерянной. Я подошел ближе, настолько близко, что я видел, как мое мерцание притягивается к ее коже, как металл к магниту. Мне никогда не нужно было дышать, но сейчас, в этот момент, я не мог помешать легким качать воздух.

Мы двигались вместе без слов. Шаг вправо. Гладкое скольжение влево. Мое мерцание горело и пело от энергии, когда она подходила ближе. Я хотел сделать так, как видел, делали Поп и мама, слегка наклонить ее назад и заставить ее смеяться как влюбленную девушку. Я этого не сделал. Вместо этого я согласился наклониться настолько близко, насколько мог, позволяя моим неестественным дыханиям касаться ее шеи. Она вздрогнула.

- Эй, по крайней мере, я не причиню тебе боль, если встану на ногу, - сказал я.