Страница 24 из 41
— Могли. Но зачем? Кто?
Говоря это, Мазин понимал, что и для самоубийства У Редькина, с точки зрения разумного человека, оснований было меньше малого. Он хотел иметь диплом, быть «не хуже других», потому что, хоть и утверждаем мы, что всякий труд почетен, каждый понимает, что быть физиком-теоретиком почетнее, чем собирать по дворам винные бутылки, и немало людей убеждено, что числиться в инженерах приличнее, да и легче, чем закручивать гайки на конвейере. До теоретика Редькин бы не дорос. Был он ординарным учеником, «середняком», без увлечений и привязанности к точным дисциплина, хотя и стремился поступить в технический вуз. Однако до диплома и конторского места дотянуть, как и каждый, смог бы. Дважды сорвался. Переживал, несомненно, как и огромное большинство неудачников, но ведь проваливаются тысячи, а самоубийством покончить придет в голову разве что одному.
Так можно ли быть уверенным, что Редькин именно этот один? Мрачное исключение? Такой смелости взять на себя Мазин не мог. Он полагал лишь, что человек подобный Редькину, — а опыт не раз сводил его с людьми подобного типа, — способен переживать неудачи острее других и рисовать свое положение в более мрачных красках, чем на самом деле. А так как неудачи редко приходят в одиночку, то могла и у него возникнуть ситуация, когда положение представляется действительно безвыходным. Так рассуждал Мазин, а теперь оказывалось, что не ситуацию нужно было искать, а убийцу, а это уже означало ошибку не в фактах, не в выводах, а в самом ходе рассуждений, и пересмотреть их сразу, немедленно, Мазин и не мог и не хотел, потому что, несмотря на самокритичность, легко сдаваться никогда себе не позволял, видя в этом опасность меньшую, чем безосновательное, престижное упрямство.
— Короче, Трофимыч, спасибо Милешкину, позаботился он, чтоб не сидели мы сложа руки А зашел вовремя. Меня уже давно твоя знакомая дожидается. Крюкова Александра.
— Шура?
— Ну, я ее так близко не знаю, чтобы Шурой называть. Поэтому, будь добр, посиди в кресле, послушаем ее вместе. Поможешь, если что.
Трофимов присел, пожав плечами, в некотором недоумении и даже обиде на то, что Шура действия предприняла для него неожиданные, да еще и в обход, прямо к Мазину, о существовании которого он, хорошо помнил, ни слова ей не сообщил.
А Мазин, встав из-за стола, вышел за дожидавшейся Шурой, которая позвонила ему утром с просьбой принять ее и выслушать.
Шура вошла быстро, прикрывая волнение подчеркнутой решительностью, и не сразу узнала капитана, которого не видела в форме. Форма сидела на Трофимове мешковато, неброско, даже орденские ленточки на старой колодке смотрелись как-то буднично. Мазин же в штатском, в шерстяной рубашке без галстука и темно-синем, хорошо пошитом костюме выглядел, напротив, щеголевато и тем Шуре не понравился.
«Ну… где такому чужое горе понять», — так приблизительно можно было передать ее первое впечатление, и оно не укрылось от Мазина. Но он не поспешил рассеять это впечатление, а только обычно вежливо пригласил сесть, кивнув в сторону Трофимова:
— С капитаном вы, кажется, знакомы.
— Знакомы, — подтвердила Шура, присмотревшись, но радости и по этому поводу не высказала.
— Вот и хорошо. Слушаем вас.
— У меня разговор короткий. Если Владимира нашего подозреваете, то зря.
Трофимов, сидевший сбоку, усмехнулся, а Мазин спокойно спросил:
— Кто вам сказал, что мы подозреваем вашего брата?
— А он зачем ходил? — ответила Шура вопросом на вопрос, кивнув в сторону Трофимова.
Но Мазин слишком хорошо знал капитана, чтобы предположить в нем прямого виновника такого демарша. Трофимов Шуру обозлить не мог.
— Давайте разберемся, — предложил он. Встал, открыл сейф и достал серебряную монету на цепочке. — Брелок этот вам знаком? Мы нашли его у вашего погибшего брата.
— Знаком, — кивнула Шура.
— Однако вначале вы его не признали, потом заявили капитану Трофимову, что это подарок Ларисы Белопольской, и, наконец, сказали, что видели монету у брата.
— Видела, но Лариса монету не дарила. Она ее Горбунову подарила. Теперь я знаю все.
— Откуда?
— Лариса рассказала.
Трофимов дотронулся до затылка, как делал он всегда, когда здорово удивлялся. Мазин заметил этот жест и понял, что удивило капитана.
— А у нас создалось впечатление, что вы не в ладах с Белопольской.
— Было такое. Я думала, что Володька из-за нее погиб, а теперь знаю.
Дважды она повторила «знаю», но видно было, что утверждать Шуре легче, чем разъяснять, и нужно было помочь ей организовать свои мысли.
— Расскажите, пожалуйста, что вы знаете.
— Знаю я, что в тот день. — она запнулась, хоть и взяла быстрый разбег. Однако разбег оказался не по силам. — В тот самый день… ну, когда беда случилась с Володей. Он вечером с Горбуновым был. Горбунов его у общежития театрального подкараулил.
— И убил? — спросил Мазин жестко. Ему было необходимо знать наверняка, что Шуре действительно известно, а что она всего лишь предполагает.
— Я там не была. Это ваше дело разобраться, — ответила Шура.
— Понятно. А кто видел, что Горбунов ждал Владимира возле общежития?
— Лариса.
— Мне она об этом не сказала, — признался Мазин. — Нам с капитаном известно только, что повстречал Владимир приземистого человека в болонье.
— Вот видите! — обрадовалась Шура. — Это он и был, Горбунов, а Ларисе сказал, что занятия у него с вечерниками, и наврал, я проверила — и по расписанию, и у девчонок спрашивала.
Она снова заспешила, и Мазин решил сбить этот не устраивающий его темп, опасаясь, что Шура принадлежит к типу людей, которым никак нельзя давать возможность выговориться до конца без направляющих помех. Выпалив в спешке заряд, смешав главное с мелочами, они сникают и уходят в себя, и тогда уж спрашивай, не спрашивай — результат один. Это совсем не те люди, что рассказывают обстоятельно, до мелочей, и которых, наоборот, ни в коем случае нельзя прерывать.
— Минутку, Шура. Не спешите. Лариса это вам по секрету все сообщила?
— Нет. Ну, как вам сказать. Боится она его.
Этого Мазин не ожидал, и потому с очередным вопросом припоздал, а Шура тут же вышла из-под контроля и устремилась вперед:
— Все она мне рассказала, все. Он, еще на море когда они были, план целый наметил, как нападение сделать, и, чтобы себя выгородить, придумал с машиной. Это свидетели подтвердить могут — тренер с водной станции и студент один, Редькин.
— Редькин? — вклинился с трудом Мазин.
— Сама она боится, а их вы допросить должны. Я вам адреса дам и тренера и Редькина.
— Редькина, Шура, не нужно. Он покончил жизнь самоубийством. Разве вы не знали? — спросил Мазин, наблюдая за реакцией Крюковой.
Вот тут она по-настоящему прервалась, замолчала, а потом спросила тихо, недоуменно:
— Как покончил? Я ж была у него на днях.
— Были у Редькина? Дома? Зачем?
— Чтоб узнать все. Чтоб к вам зря не ходить.
Вот об этой своей ошибке, а приход к Редькину Шура считала ошибкой, причем стыдной, о которой и вспоминать не хотелось, она Мазину говорить не собиралась, трудно это было, да и результата, в сущности, никакого. Пусть сами разберутся, возьмут адрес и разберутся — так она хотела, но неожиданная смерть Редькина сбила ее с плана, который терял всякий смысл, ведь теперь, кроме нее, о Редькине рассказать было некому.
Так Шура думала, со стыдом вспоминая, как позвонила она в приятный, мелодичный колокольчик раз и второй, а потом подошел к двери Редькин, долго рассматривал Шуру в глазок и, наконец, приоткрыл дверь, но оставил ее на цепочке и спросил хмуро:
— Чего тебе?
— От Ларисы я.
— Зачем?
— Да впусти ты! — разозлилась Шура. — Не съем.
Он послушался, впустил и проводил ее в холодную кухню, где даже газ включить не удосужился.
— Ну, говори.
Слушал Редькин, не прерывая Шуру словами, но постоянно изображая что-то неуместное на лице, то кивал невпопад, то улыбался, хотя смешного ничего она не говорила. Однако все услышанное его забавляло все больше, и под конец он почти захохотал, но неестественно как-то, нервозно: