Страница 14 из 25
Был он без шапки, лицо окровавлено, одежда изорвана. Глаза горели страхом и злобой.
Его подвели и толкнули к ум-камалю. Папуасы рассматривали незнакомого человека, словно диковинного зверя, некоторые даже ощупывали его и говорили:
– Отменное будет жаркое!
И Брук, кажется, догадывался, что означает это ощупывание и эти слова...
Собрался совет. Посланцы рассказывали свою историю.
– Мы дали им золото и птиц. Просили гром. Они нам дали огненной воды. Больше мы ничего не помним. Очнулись одни в лесу. У нас осталось только вот это.
И один из них показал бутылку с отбитым горлышком. Папуасы принялись рассматривать ее, передавать из рук в руки, нюхать. Было отмечено, что концы очень острые. Эта штуковина может пригодиться в хозяйстве. Она одна, пожалуй, стоит того золота, от которого нет никакой пользы.
Но большинство все-таки понимало, что это обман.
– Мы пошли домой,– продолжали посланцы.– Потом увидели на реке трескучую лодку и стали следить за ней. А там плыли белые, как раз те, что дали нам огненной воды. И вот одного мы поймали.
Чтобы понять, как им, пешим, удалось состязаться с быстроходным катером, нужно взглянуть на карту Новой Гвинеи. Мы увидим, что от южного берега, где находилась станция (недалеко от реки Марегед), до верховьев реки Фляй можно добираться двумя путями: либо по воде, на восток вдоль берега, а потом по реке на запад, либо по суше – прямо на север. В первом случае надо покрыть километров шестьсот – семьсот, а во втором – каких-нибудь сто – сто двадцать.
Споров о судьбе пленника не было: уже одно то, что белые со своей трескучей лодкой забрались так глубоко, решало его участь. Ясно, что у них на уме что-то недоброе. Разве слыхано, чтобы белые приезжали с добром? Наверно, хотят забрать всю их землю и полонить жителей. Значит, нужно уничтожить врагов, и не только этого, но и тех, что остались в лодке.
Все папуасы, что жили на побережье, давно уже попали под власть белых; свободными оставались только жители далеких от моря мест.
И вот белые уже добираются и до них! Эти обманщики, которые так бессовестно надули посланцев Какаду.
А насчет пленника, так тут нужно еще иметь в виду, что череп белого принесет счастье, славу и могущество роду Какаду. У Мукку до сих пор нет черепа белого человека.
Некоторые даже решили, что это присутствие Саку так помогло им, что великий дух сделал белых тихими и мягкими: иначе как бы удалось двоим папуасам взять в плен белого?
После всего этого какие могут быть разговоры насчет Мукку: их можно уже считать уничтоженными.
Одним словом, дела рода Какаду обстояли как нельзя лучше.
Саку сидел на совете, слушал, и сердце его обливалось кровью.
– Нет, братья,– начал он,– неладно будет, если мы убьем этого человека. Бог нам не простит. Пускай бы еще в бою, да и то нехорошо. А так просто убить – большой грех. Бог покарает нас – нашлет белых, и быть беде.
– Значит, твой бог заступается только за белых? Ты ведь сам говорил, что за всех одинаково,– возразили ему друзья.
– За всех тех, кто не творит зла, кто любит бога и людей, кто не приносит вреда ближним. А кто бога не слушается, того он карает,– пытался растолковать Саку.
– Погоди,– сказал Мапу,– а разве они не приносят вреда? Разве они не отобрали у наших соседей землю? Разве они не пришли сюда, чтобы и нашу землю забрать? Разве они не обманули наших посланцев? Разве они не убивают нас?
– Кто делает греховное дело, того бог сам будет судить и карать, но не мы,– ответил Саку.
– А почему же ты только что сказал, что белые сами придут и накажут нас, если мы убьем этого человека? – сказал Мапу.– Почему они не хотят ждать, пока бог сам будет судить?
Саку еще раз с досадой увидел, как трудно говорить с этими темными людьми. Они видят и понимают только то, что сегодня беспокоит их, а подумать глубже, о своей душе, они не хотят или не могут. Он замолчал и стал придумывать другие способы, как бы помочь мистеру Бруку.
Брука повели в одну пустующую хижину, где ему предстояло провести свою последнюю ночь. И вот по дороге он увидел Саку!... Брук остановился, побледнел, покраснел, хотел что-то сказать, но не мог.
Саку стоял и делал вид, что читает библию. Папуасы привыкли видеть его с библией в руках и искренне верили, что в этой книге заключена та чудесная сила, которую привез Саку от белых.
Как только Брук подошел ближе, Саку, как будто продолжая читать библию, сказал по-английски:
– Мистер Брук! Не обращайте на меня внимания. Я надеюсь, что сегодня ночью сумею освободить вас.
Лицо Брука осветилось надеждой. При взгляде на него в эту минуту каждому могло бы показаться, что это самый лучший, самый добрый человек на свете. Его втолкнули в хижину и поставили стражем франта с головой, облепленной известью. Собственно говоря, сделали это просто так, на всякий случай, потому что Брук был связан так крепко, что и думать не мог о побеге. Кроме того, на ночь его еще раз осмотрели и перетянули узлы потуже, так что он уже и пошевелиться не мог.
Саку все ломал голову, что ему делать. Подкрасться и развязать Брука было невозможно, особенно ночью, когда каждый шорох слышен далеко-далеко. Отозвать куда-нибудь этого франтоватого стража? Тоже не выйдет. Оставался один, ненадежный, но последний план.
Не дожидаясь, пока сгустится ночь, он, как будто прогуливаясь, подошел к часовому.
– Ты один будешь стоять всю ночь? Тот обернулся.
– Нет, в полночь меня заменят.
Тем временем Саку незаметно бросил в двери хижины нож.
Брук видел, как подходил Саку, знал, что тот будет стараться помочь ему, но как – даже не догадывался. А что, если ничего не выйдет?
При этой мысли дрожь пробегала у него по спине.
И вот в этот момент рядом с ним упал нож. Брук все понял...
Но до освобождения было еще далеко. Прежде всего, какой толк с этого ножа, если Брук связан по рукам и по ногам и лежит как бревно? А во-вторых, нельзя же браться за дело, можно сказать, на глазах у сторожа. Каждое движение будет слышно, а тут, может быть, придется провозиться всю ночь.
Тогда Брук нарочно принялся крутиться, стонать, даже ругаться. Страж сначала удивился, подошел, посмотрел на него. Брук заворочался и застонал сильнее. Папуас наконец привык к этому. Он и сам понимал, что человек перед смертью может быть неспокойным.
Тогда Брук взялся за работу. Сначала он попробовал лечь на нож спиной и разрезать об него веревки на руках. Но нож лежал плашмя, и таким способом ничего нельзя было сделать. Тогда он взял нож в зубы и после долгих усилий сумел разрезать веревку на плече. Но как быть с руками, которые связаны сзади?
Он додумался зубами воткнуть нож в плетеную стену. Долго это не удавалось ему. Щеки и губы у Брука были порезаны, из ран сочилась кровь...
А время идет... Сейчас явится смена... Наверно, новый сторож захочет посмотреть, как связан пленник...
И снова он брался за свою работу, от которой зависела его жизнь.
И вот веревки упали. Теперь скорее освободиться от пут на ногах. Но это минутное дело. Пленник сжал в руке нож и лежит, отдыхает. Однако нужно спешить...
Он пополз к дверям. Улучил момент, когда папуас повернулся к нему спиной, бросился вперед, и... бедняга успел только глухо застонать.
Через полчаса барабанный гром снова встревожил деревню. Только Саку был спокоен: это означало, что Брук спасен.
Но что почувствовал Саку, когда узнал, что Брук, убегая, убил часового! Это ведь он сам, слуга божий, убил человека! Он, который так хотел, чтобы обошлось без кровопролития. Если бы не он, не было бы и этой смерти!
Но тогда была бы другая смерть. Что было делать? Кто тут виноват? Как лучше?
Между тем двадцать человек бросились в погоню за беглецом. Папуасы рассудили, что за такое короткое время он не мог далеко убежать, а если еще принять во внимание, что местность ему была незнакома, что ночью он мог сбиться с пути, то следовало думать, что уйти далеко беглецу не удастся.