Страница 5 из 15
Мало быть клоуном, необходимо еще и верить. Истинно верующих в Господа, что доказано математиками, тоже пятнадцать процентов. К тому же клоун без поэзии – поза, не больше. Поэтов от живущих не больше пятнадцати. Пятнадцать – по теории, на практике всё много печальнее. Как говорила мама, главное, сынок, не запятнать себя остальными процентами. Позднее поведала, что Земля – осколок звезды, пятнадцатая часть ее. В конце века держава, в которой мама меня родила, раскололась на пятнадцать независимых государств. Мне довелось отведать, как скользко жить на осколке осколка. Тогда остро захотелось расколоть зеркало, разбил его на пятнадцать частичек, четырнадцать раздал, одну оставил на память, потом и ее разбил на пятнадцать. Разглядываю себе в этом осколке осколка, режу пальцы и понимаю, как больно быть.
Когда в школе выдавали аттестат, мама подозвала:
– С друзьями делись прошлым, с врагами – будущим, запомнил?
– Да, мама.
– Ну, иди за аттестатом своей незрелости.
– А настоящим с кем поделиться, мама?
– Вот ты и вырос, настоящее – это любовь. Дай Бог тебе настоящего, без прошлого и будущего можно обойтись. Ступай.
Когда вышел на арену, из меня торчали во все стороны лохмы вопросов:
– Люди, а люди, зачем вам слова? Каждому и так все ясно. Отдайте их другим.
В ответ смеялись, хлопали в ладоши, тыкали друг в друга пальцами, чипсами, булочками.
– Не дотрагивайтесь до слова. Оно не созрело. А то, что вы называете мозгом, пока придаток рта.
Хохотали пуще прежнего, брызгали слюной, пытались раздавить меня, как воздушный шарик, и заглянуть, что там, внутри.
Журналисты после представлений терзают отсебятиной:
– Вы человеком себя считаете?
– Был когда-то, да, слава Богу, вышел.
– А что так?
– Человеком быть стыдно.
– Стало быть, вы себя не любите?
– За те редкие минуты прошу прощения у Господа.
– Не жалеете, что покинули нас?
– Знаете, у меня вдали от вас хронический насморк проходит.
– О чем-то все-таки жалеете, сознайтесь.
– Если бы не мое человеческое прошлое.
– Что тогда?
– Тогда бы ответил.
– Ну и глупо.
– Не знаю, догадываюсь.
– О чем?
– О том, что возбудителем болезней является глупость человеческая. А вы, четвертая власть, от внутренней трусости обвиняете в этом бактерии, вирусы, птиц.
– Клоун.
Да, клоун. Для меня это комплимент. Мы, клоуны, – стрелки прибора, по которому определяют температуру культуры. А то, что над нами смеются, понятно. Что в клювах приносим, тем все и сыты. Стада неустыдимы, желудки ненасытны, от света наших пальцев прикуривают сигареты.
Мы завтракаем на закате, когда цирк зажигает огни. Им, бедолагам, одной буквы не хватает, вот за нее и платят. А мы выходим на арену в позе заглавной «У». Заказываем аплодисменты – это и есть завтрак на закате.
Я не говорящий попугай – пугало на огородах толпы. Пусть уши меня простят. Пора такая пришла – спотыкаться. Без этого и забыть недолго, что и Земле бывает больно. Время хранится на кончиках моих пальцев. Вы подумайте – и будете жить. Когда выходите из своих клубов, говорите наше клоуновское протяжное: – У-у-у-у!..
– Говорите, говорите, у клоунов большие уши.
Март на скотном дворе
Он своеобразен тем, что немногословен. Употребляет обычно только «да» и «нет» и редко-редко еще какое-либо слово, не целиком, а процентов на семьдесят. Друзья привыкли, прекрасно понимают. С дамами сложнее. Им кажется, он из глаз и ушей, а рот на лице появляется лишь в ясную погоду. Но не ртом единым жив человек, особенно мужчина. Есть в нем вещи и поважнее. Она любила слово извне, он внутри.
– Вот ты не такой, мой бывший муж Вова внимательный, а ты нет. Представь себе, шел дождь, так он за полчаса до встречи подъехал, боялся, промокну, простыну совсем. Ну, не смотри так, мы по делу встречались, сидели в уютном салоне… Нет, я его не люблю, но он какой-то надежный в отличие от тебя. Думаешь, дурачок, да? А он Лопе де Вега читает, газеты с его рук не сходят.
– Да, нет.
– Не перебивай меня. Поэтому и подъехал заранее, переживал, боялся, машину не узнаю, он их каждые три месяца меняет. Поговорил со мной, как обычно, на бытовые темы, а вот ты не можешь. Для тебя между твоим «да» и «нет» секс и ничего больше. Ты ко мне как к вещи относишься. А он до продуктового довез: «Буду, – говорит, – ждать сколько нужно». Я как раз в тот день зарплату получила. Ты понимаешь, о чем я?
В двоичной системе он разговаривал, а думал, как и все, букетом из тридцати трех цветов радуги: «Дождь, он для неимущих идет, у других и так все есть. А этим помогает утешиться».
– Дочке сотовый подарил, говорит, кто-то в офисе оставил, чего ему там валяться без толку. Потом до самого подъезда докатил. Нет, не подумай, в квартиру не поднимался. Я посторонних мужчин не вожу. И «Плейбой» по ночам не смотрю, лучше «Камасутру» почитать на сон грядущий. Там, на экране, они, как звери какие-то, кувыркаются, ничего нового. Молчишь?
Ему хотелось сказать: «Знаешь, кончай трепаться, тащи стаканы, воду Господню пить станем. Она того стоит. Солнце взойдет – с ним напополам, самое то будет».
Но вышло обычное:
– Да, нет.
– Ну, чего ты шампуни всякой натащил, лучше бы колбаски купил. Несерьезный ты в поступках и ко мне, как к кукле какой, относишься. Чем сейчас в голове занимаешься? Вот видишь, и не знаешь.
– Да, нет.
– Задумайся, в ней должно быть что-то. За Вовин телефон заплатил и думаешь, помог? У нас с тобой секреты бытовые должны быть в наличии, понял? Посмотри, холодильник пустой. Вот этим вы с ним удивительно схожи. Ты хоть раз приди, разговорись без секса. Можешь?
Из неживого ему ближе всего была нежность увядающих цветов за окном и собственная ненужность. Вот за это и хотелось выпить, а потом не рукавом, солнцем занюхать всласть.
– Ты понимаешь, мне себя до слез жалко, не тебя. Красивая, умная, с красным дипломом, и ты такой рядом, парадокс. Разуй глаза, посмотри. На службе у нас по мне все мужики сохнут. Скажи, у тебя в башке есть ласковые слова? Вспомни, может, в книгах видел, если читал, конечно, в чем сомневаюсь. Читал или нет?
Книги он читал до определенного возраста, потом наскучило, захотелось читать что-то другое.
– Все часы поснимала, попрятала, а ты все на что-то оглядываешься. Надежды в тебе ни на грош.
Квартиры разведенных дам как комнаты в гостиницах – все на одно лицо. На кухнях изобилие солонок, перечниц, кружек с сердечками, разделочных досок в узорах и заварных чайников. Все нужное бывшие мужья уносят с собой и собак заодно уводят. Ведра, кастрюли, сковородки сгрудились от безделья и обреченно ждут лучших времен. А чего ждать? Половина жизни не жизнь. Это не хлеб – разломил и поел. Тут половиной сыт не будешь. Если обе руки левые, это, понятное дело, справедливо, но уродливо.
– Даже у твоего «да» есть «нет», а у меня что? Ответь, что у меня есть, кроме стен? Вот, говорят, «счастье – мечта в срок», все сроки вышли, а его как не было, так и нет. Ну, скажи что-нибудь?
– Да.
– Дятел. Ау меня краны – калеки, замки заикаются, форточки хромоногие, потолок в подтеках. Словом, брак только после развода и начинается. Чего молчишь?
Ему хотелось выплеснуться, да жизнь убеждала, что это ни к чему не приводит. Он думал, что «дождь – грибная пора: шляпки зонтов, ножки людей, ягоды голов в ярких косынках. Дождь, он для неимущих. А второй брак – берег той же реки, которая не что иное, как та же жизнь. Справедливость – сорная трава. Если оба глаза левые – это уже не морда, а светофор какой-то».