Страница 21 из 153
На другой день Мартон видел еще один сон.
Теперь он делил во сне графскую землю между венгерскими батраками. То есть делал это, собственно, не он сам, а какой-то долговязый парень в гражданском, которого он охранял.
Мартон держал в руках автомат, а на его серой меховой ушанке красовалась все та же видная даже издали пятиконечная звезда. И он был горд, несказанно горд, будто все, что вокруг совершалось, было делом именно его рук.
Перед ним расстилалось бескрайнее хлебное поле, волнующийся океан золотой пшеницы.
Серая меховая ушанка и золотистое пшеничное поле не гармонировали друг с другом. Но Мартон Ковач в равной мере дорожил и тем и другим.
— Отныне, венгерские батраки, все это ваше! Слышите, вся венгерская земля ваша!
А еще через день, тоже поутру, погруженный в сновидения Ковач уже национализировал какой-то огромный завод.
Скорее всего, это был чепельский комбинат «WM», где до войны Мартон проработал четыре года. Но сейчас получалось так, будто национализация происходила не в Чепеле, а в Уйпеште, во дворе завода Маутнера, где 24 июня 1919 года отец Мартона получил тяжелую рану в борьбе против белобандитов, наседавших на Венгерскую Советскую республику.
И вот снится Мартону Ковачу, что стоит он у заводской стены, возле которой положили его отца, и держит в руке трепещущий от порывов крепкого ветра красный флаг. А ветер пахнет жарящимся в жиру луком с паприкой. Мартон высоко вздымает знамя. Его окружают тысячи рабочих. Он открывает рот, готовится произнести речь…
И просыпается.
Около его постели стоит Дюла Пастор.
— Я не знал, что ты спишь, Марци! Жаль, разбудил. Я влез через окно, принес тебе немного малины.
— Садись, Дюла. Подвинь сюда стул. Как вы там живете? Что нового?
— Да вот… В лагерь прибыли два чехословацких офицера… Чехи и словаки получают оружие и идут сражаться…
Пастор вздохнул.
— Тебе что, нездоровится, Дюла?
— Сам болен, а спрашиваешь, не болит ли что у меня! — с укором сказал Пастор и засмеялся, только не очень весело. — Впрочем, если уж тебе так хочется знать, больно за наше глупое положение. Нам разъяснили, что Гитлер и Хорти посягают на жизнь венгерского народа, а теперь, когда мы это поняли, вынуждают сидеть здесь без дела, сложа руки. Чем тут заняться? Грибы собирать? Знаешь, стоит мне только подумать, что творится сейчас там, дома…
В этот момент прыгнул в окно и очутился в палате какой-то румынский солдат. За ним последовал другой, третий… Не прошло и полминуты, как вокруг постели Ковача собралось человек двенадцать румынских военнопленных.
Дюла Пастор вскочил, загораживая койку Мартона.
Но румыны, оказывается, принесли больному подарки: пару почти новеньких кавалерийских сапог, зажигалку и десять сигарет.
Один из румын обратился к Мартону и Пастору на безукоризненном венгерском языке:
— Не сердитесь, товарищи! Мы люди вовсе не плохие. Только обозлены очень… Если бы вы знали, что пришлось нам изведать, вы…
Румын умолк. Пастор обнял его:
— Садитесь, ребята! Прекрасно сделали, что пришли… Ума у вас оказалось куда больше, чем у наших…
Через четверть часа в палату Ковача заглянула доктор Бэлла и остановилась в дверях. Окинув внимательным взором все происходящее, она молча вышла.
— Не миновать беды! — заметил кто-то из румын.
— Самое большее — посадят на губу, — успокоил Пастор.
Вскоре докторша вернулась. Принесла гостям табак и курительную бумагу — ту самую майорову посылку, которую сама же конфисковала несколько дней назад.
— Закуривайте, — сказала она. — Только дымите в окно. Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы майор узнал, что у нас в госпитале курят.
6. Олт и Дунай находят общий язык
— Известно ли тебе, друг, что такое цуйка? Когда-нибудь пробовал?
— Не доводилось. У нас ее не гонят. Верно, вроде румынской палинки?
— Палинки, говоришь? Неважно ты, брат, в этом разбираешься! Палинка — она что? Выпьешь, и все. А цуйка совсем другое дело… Замерз? Обогреет. Жарко? Остудит. Тоска нашла? Развеселит. Из себя выходишь? Успокоит. Что-нибудь запамятовал? Мигом напомнит. Может, тебе плохо живется и хочется забыться?.. Выпей стакан цуйки — и даже солнце вмиг засветит по-иному, будто для одного тебя. Вот какая это штука цуйка! Э-хе-хе… Раздобыть бы сейчас стаканчик или хоть полстаканчика. Цуйка, брат, это…
— Ишь расписывает! Прямо по губам мажет. Только лучше нашей черешневой палинки нет ничего на свете. Бесцветная, понимаешь, как вода, а проглотишь — все нутро огнем жжет. После ста граммов от тебя фиалкой запахнет! Глотнешь двести — и сам надсмотрщик человеком покажется. А уж о пол-литре и говорить нечего — окончательно и думать забудешь, что ведь жизнь-то у тебя собачья и даровал ее тебе господь бог исключительно затем, чтобы большим господам и всем прочим кровопийцам было из кого кровь сосать. Да, старина, из черешни там или из сливы можно такой самогон гнать, лучше не сыщешь! С умом был человек, который это придумал.
— Черешневую не пил. А вот венгерский гуляш ел. Невредно бы нам сейчас мисочку гуляша!
— Ну, что до гуляша, так его надо желать не мисочку, а полную с верхом миску или даже целый котелок. Уплели бы за милую душу, еще и прибавки попросили бы!
Пока один из собеседников разглагольствовал о цуйке, у другого с кончика языка не сходил вкус черешневой палинки.
Первую международную товарищескую встречу по футболу провели в лагере румынская и венгерская команды. Первый тайм 1: 1, общий счет 3: 1 в пользу венгров. Судил военнопленный словак.
После матча разгорелся длительный спор: вполне ли заслужена венграми победа? Не только румынские болельщики, но и кое-кто из нейтральных зрителей утверждали, будто, засчитывая второй гол, судья не заметил, что Кишбер бил с положения «вне игры». Многие к тому же брали под сомнение законность и третьего венгерского гола.
Что по окончании футбольной встречи могли всплыть столь спорные вопросы, нет ничего удивительного, дело вполне естественное. Но все эти пререкания обошлись без драки. Никто не тронул и судью.
Этот первый матч всколыхнул дремавшие футбольные страсти. Через два дня после румыно-венгерского состязания уже играли австрийцы против итальянцев. Результат 3: 3. Первая половина игры закончилась со счетом 2:1 в пользу австрийцев. Судил румын.
На другой день после австро-итальянского матча один немецкий фельдфебель, работавший до войны бухгалтером в Гамбурге, прочитал в помещении лагерного клуба доклад на тему «Спорт и культура». Слушать его не захотели только лишь польские военнопленные, насильно мобилизованные нацистами в гитлеровскую армию и принужденные даже в плену донашивать форму немецкого вермахта. Доклад одновременно переводился на венгерский, итальянский и румынский языки. Общее мнение гласило: доклад хоть и непонятен, но весьма любопытен.
А спустя еще два дня последовала лекция одного итальянца о «Борьбе Гарибальди против папства». Перед началом лекции итальянцы чуточку фальшиво, но с большим воодушевлением пропели хором Интернационал.
Теперь дискуссии возле мусорного ящика приняли уже сугубо международный характер и чаще всего велись между румынскими солдатами и венгерскими гонведами. Обычно к ним присоединялись также несколько молодых словаков.
Встречаясь, пленные показывали друг другу самые сокровенные свои реликвии — бережно хранимые фотографии жен и детей.
На одной из таких встреч какой-то словак поделился секретом чудодейственного способа откормки свиней, при котором животное прибавляет в весе как на дрожжах. Многие не преминули столь полезный рецепт записать — пригодится дома! Когда сапожник из Трансильвании принялся рассказывать о своей жизни перед войной, Кишбер, не удержавшись, воскликнул:
— Словно в зеркало гляжу! Выходит, одни у нас с тобой беды, приятель!
— Отец мой служил в солдатах еще в те времена, когда наш король пошел войной против венгерских коммунистов, — говорил как-то другой пленный румын. — Попер он в армию добровольцем. У нас, видишь ли, в церкви всем объявили, будто тот, кто пойдет на фронт, получит землю, когда кончится война. А мой-то родитель был безземельный, попросту сказать, батрак. Всю жизнь ковырялся в земле, а своей не имел ни горстки, как у нас говорится: «Всей-то у него землицы только что под ногтями».