Акимуды

Надсмотрщики в плащах смотрели на нас равнодушно. Надсмотрщица Татьяна не давала никому спрятаться от дождя. Приплыла на какой-то посудине с гарпуном «Ксюша Собчак», угостила дрожащие души рюмками фруктового сока… Я слышал, что раньше кандидаты в рай прыгали в воду (она там, в пиратском море, теплая, как молоко) и проплывали двести метров с тем, чтобы на берегу первый, прикоснувшийся к древку флага, мог получить символический тотем, дающий ему власть спасать других от исключения из игры. На этот раз кандидат в рай, последним доплывший до берега, оказывался уничтоженной душой, которую ждало превращение в рыбу. Все бросились к берегу, стараясь обогнать друг друга.

Тут мы с Бурдой сказали: хватит! Мы выходим из проекта, унижающего рай! Мы не будем расшвыривать новых друзей, чтобы добежать раньше них! Это невозможно!

Мы сели в лодку и поплыли прочь от позора. На острове, где мы ожидали отлета в Панаму-сити, мы отдыхали в ресторане американца, который здесь прожил последние сорок лет. Своего рода Хемингуэй, только не писатель, а ресторанщик. Появился психолог Кирилл, который пытался убедить нас в том, что мы были неправы. Затем – юный райский продюсер Илья, который запальчиво мне заявил, что он тоже немало сделал в жизни.

– Что же вы сделали?

– Я хорошо учился!

– Да вы не только продюсер, – пожал я плечами, – но и дурак!

Он обиделся.

– Ну вот, сами обижаетесь, как красна девица, а ваши агенты обижают души безнаказанно. Они только перешли рубеж смерти – а с ними играются, не считаясь с годами прожитой жизни. В рай направляют – и по дороге издеваются над душами!

Я послал Илью подальше. Но он вернулся с предложением пересмотра условий договора. Затем райские чины просили меня сказать на камеру, за что я не полюбил их проект, но я сказал:

– Проект – фашистский.

Юный Илья стал убеждать меня, что он не жил ни в Советском Союзе, ни в гитлеровской Германии – и поэтому не знает, что это значит…

Я поехал в рай проверить самого себя, отвлечься от скверных мыслей. Но на острове мне стал ближе образ не Робинзона, а Робин Гуда. Я увидел свою страну в образе тропического острова. Я не верю, что райская охрана намеренно придумала фашизм. Он родился сам собой. Последний фашист в нашей стране – далекая перспектива. Последний фашист еще долго будет по ней скитаться…

Мне противно, что посольство Акимуд берется за проекты, с которыми не может справиться, не превратив их в бесчеловечное безумие.

После победы над живыми мертвецы разбились на партии. Многим могло показаться, что партии примут очертания традиционных русских моделей. Однако на самом деле все было по-другому. Разделение произошло по трем группам.

Первым общественным движением мертвецов стала патрия истребителей. Ее основной задачей была ликвидация всех живых людей в России и перевод их в мертвое состояние. Тем самым проводилась военная программа: РОССИЯ ДЛЯ МЕРТВЫХ. В этом присутствовал некий загробный троцкизм. Зато возникала возможность унитарного государства. Истребители считали, что живые люди ответствены за все катастрофы, которые произошли в России, и не могут быть партнерами.

Вторая партия называлась партией сохраны. Сохрана состояла в том, чтобы оставить живых в живых, но перевести их на уровень обслуживающего персонала, недочеловеков, которым можно было бы поручить технические функции. Эта партия утверждала, что живые – это недозрелые мертвые, которые еще не выполнили своей задачи и пребывают в тисках случайности.

Эта партия считалась более либеральной, так сказать, умеренной, и вокруг нее вращались старые партии кадетов и социалистов. Они предлагали развернуть военный лозунг РОССИЯ ДЛЯ МЕРТВЫХ в сторону философии.

Третья партия называлась Братья и Сестры и была основана на том, что существенной разницы между живыми и мертвыми нет: все мы – русские братья и сестры. Раз живым все равно суждено стать мертвыми, то это только дело времени. Третья партия имела значительную поддержку живых.

Моя задача по поддержанию равновесия между живыми и мертвыми несколько упрощалась тем, что наш русский народ довольно быстро привык к мертвецам и приноровился с ними жить. Я поражался отсутствию даже короткой памяти у населения. Прошло только полгода после оккупации, которая была нарочито кровавой, а о ней в обществе уже было не принято вспоминать. Возможно, нечто подобное было когда-то с татаромонгольским игом. Живые не хотели умирать, но то, что мертвые шастают по улицам, убеждало их, что у них есть будущее. Мало кому в голову приходили философские вопросы о сущности происходящего. Больше всего боялись, что мертвые все отнимут. Отнимут и поделят между собой. Живые готовы были довольствоваться малым. Даже партия истребителей обслуживалась живыми, которые находили логику в ее тезисах. Реальной оппозиции мертвякам фактически не было. Были разрозненные выступления, были тайные кружки, но в основном – разговоры на кухне. Возродился интерес к книге «Доктор Живаго» – в основном из-за названия. В названии интеллигенты находили нечто пророческое. В кухонных разговорах тема довоенного времени звучала ностальгически. Даже я не без грусти вспоминал нашего довоенного Главного и беспокоился о его судьбе. Только в гостях у Акимуда я узнал о его самоубийстве. Его самоубийство оказалось государственной тайной. Никто не знал, кто он – живой или мертвый. Если он действительно стал мертвым, то его скорейшее возвращение к жизни было исключительным явлением. Мертвые, как мне казалось, должны были пройти испытательный срок, схожий с индийским бордо, чтобы вернуться обратно.

На открытое сотрудничество с покойниками просвещенной части общества идти не хотелось. Но она всетаки шла, компромиссы ширились. Живые участвовали в мертвом телевидении, в мертвых печатных изданиях. Живой легендарный бард, обвешенный погремушками в знак вечной любви к Индии, славил в своих новых песнях мертвых с воодушевлением. Он говорил знакомым, что мертвые воскресили его талант и продлили его прозрения…

Впрочем, мертвяки с течением земного времени несколько преобразились. Как я уже говорил, из скелетов они превращались в плотные тела, не лишенные склонности к удовольствиям. За их повадками наблюдали песьи головы египетской закваски, но в стенах своих квартир они морально разлагались: жрали и пили, как будто живые. Египетские комиссары уничтожали провинившихся мертвяков, если их преступления становились явными, жуткой казнью полнейшего уничтожения, и мертвяки панически их боялись, но, несмотря на страх, все равно жрали и пили, а также еблись с живыми блядьми. В этом я видел надежду на будущее. Во всяком случае, если бы Россию завоевали американцы, народного недовольства было бы несравнимо больше, чем в годину Мертвой войны.

– Все-таки они наши! – слышались мнения, несмотря на развевающиеся по Москве лозунги РОССИЯ ДЛЯ МЕРТВЫХ.

Отец учения о воскрешении отцов Николай Федоров сам не воскрес. Нам приходилось философствовать за него. Конечно, у нас в России мертвые значат больше, чем в западных странах. Однако были и просто бытовые радости. Русский народ особенно умиляло и примиряло с мертвяками то, что мертвяки, во всяком случае некоторые из них, не равнодушны к водке. Появилась даже особая забава. Мертвяка специально напаивали, а потом весело кричали, что он мертвецки пьян. Это снисходительное отношение к мертвецам в конце концов вылилось в национальную проблему.

Предлагается каждому живому завести на себя уголовное дело согласно своим слабостям и склонности к преступлениям. Заявление об открытии на себя уголовного дела сдается в органы полиции по месту жительства. Просьба отнестись к своим преступным склонностям ответственно и не предлагать мелких или безличностных вариантов. Страх перед тюрьмой – основа нашего государственного развития, предчувствие светлого будущего. Помни, что побои, унижения, пытки, гнилой тюремный режим, не устанное гостеприимство смерти – это не случайные спутники справедливости, а наши общие союзники. Загляни в себя! Бдительно прислушайся к потокам своих криминальных мыслей! Если не сможешь сам изговнять себя, расспроси жену и близких, пусть они скажут тебе в глаза то, что они о тебе неустанно думают.