Страница 36 из 83
— А это гораздо лучше!
— Мы быстрее их всех! Вот мы где!
— И вот где ты!
Они мчались к поверхности. Корс Кант, охваченный ужасом, ухватился еще крепче за спины шибболов. Как сильны стали его руки — те, что прежде были способны только перебирать струны! А шибболы взмыли в воздух — совсем как тот раненый дракон, которого Корс Кант видел во сне тысячу лет назад.
— Не бойся, ты не упадешь! — успокоил юношу один из шибболов.
— С нами нигде не пропадешь! — заверил его второй. А потом оба умолкли, а через пару мгновений первый грустно проговорил:
— Печалится душа моя.
— Ведь расстаются и друзья, — в тон ему добавил второй.
Корс Кант молчал. Только теперь он по-настоящему разглядел своих могущественных друзей. Их глаза, что так весело сверкали в глубине, на поверхности вдруг подернулись поволокой боли. Бесконечно улыбаясь, они запрокинули головы и вскрикнули — могущественные, добрые — невероятные. Все-таки их покрывали мех и перья, а не гладкая кожа. Куда девались острые зубы? А плавники? Все пропало, все исчезло. Шибболы разительно изменились, как только достигли поверхности. Корс Кант скользил по прозрачной жидкости, глядя на них сверху вниз.
— Спасибо, друзья. Я обязан вам жизнью. Шиболлы переглянулись и расхохотались.
— Своей жизнью? Но какой? Неужто плотью и душой?
— А может, арфой? Или свитком? Потом заплатишь, и с избытком!
Шибболы подпрыгнули, расплескали брызги, нырнули и исчезли.
Корс Кант обнаружил, что все же может плыть, если не будет паниковать. Он осторожно поплыл вперед, к далекому свету. Страх ушел, остался только трепет, в который его повергли могущество и ловкость шибболов.
Он был гол, у него не осталось ничего, кроме свитка пергамента. Вода — если то была вода — стала значительно теплее, но по мере приближения юноши к красноватому свечению снова стала холоднее.
Он перевернулся на спину и стал осторожно работать руками. Небо было мертвенно-черным — ни звездочки. «Наверное, это не небо, а потолок, только очень высокий, и потому я не вижу его, — решил Корс Кант. — Я обнажен, таким я родился на свет. Наверное, теперь мне придется умереть обнаженным — без арфы, без рубахи, без меча, без башмаков». Корс Кант сейчас и свиток бы отдал за возможность поплакать — но, увы, его последняя слеза осталась в озере шибболов. Даже этой капли жизни в нем не сохранилось.
Под ложечкой сосало, саднило в носу. Во рту пересохло, а ведь он наглотался этой странной воды! «Произошло ли все это со мной на самом деле, или я до сих пор лежу на холодном каменном полу в пещере, куда упал, и у меня сломана спина, а голова распухла от предательских видений?» И тут голова юноши ударилась о камень. Перед ним встала стена, уходившая глубоко под воду. Где она заканчивалась наверху, юноша не видел.
«Прекрасно. Теперь придется плыть, покуда я не умру от изнеможения. Если толь…» Корс Кант набрал в легкие побольше воздуха, обхватил колени руками и нырнул в прозрачную жидкость.
На глубине, втрое превосходившей его рост, Корс Кант обнаружил отверстие в стене. Его барабанные перепонки дико заболели. Он скользнул в отверстие и поплыл по темному подводному туннелю.
Перемена оказалась столь внезапной, что он чуть было не ахнул. Ему хотелось дышать! Впервые с того мгновения, как шибболы спасли его жизнь, ему захотелось дышать!
Вода! Самая настоящая вода! Очень холодная — но настолько, насколько может быть холодна настоящая вода!
Туннель тянулся бесконечно. Корс Кант плыл и делал так, как учил его Мирддин: всякий раз, когда ему казалось, что сейчас он захлебнется, он выпускал из легких немного воздуха. К тому времени, как туннель закончился, юноша израсходовал почти половину запаса воздуха.
Он вытянул руку вверх, но потолка не нащупал. Так что же? Туннель действительно закончился или просто стал шире?
В отчаянии Корс Кант закашлялся, выпустил тучу пузырей и рванулся к поверхности, рассекая мутную, стоячую, но все же настоящую воду. «Молю тебя, богиня Анлодда, пусть я выплыву на поверхность!» Но вместо этого он ударился головой о потолок.
Почти ослепнув от нехватки воздуха, Корс Кант устало погрузился в воду и задел животом дно. Снова рванулся наверх и вперед. В ушах у него гремели ритуальные барабаны.
Наконец, когда ему показалось, что миновала целая вечность, его голова показалась над поверхностью, и он судорожно вдохнул холодный воздух.
Корс Кант встал, тяжело дыша и кашляя. Пополз, хватаясь руками за дно, и в конце концов вышел из мелкого озерца, которым заканчивался подземный туннель.
На него, выпучив глаза, уставились какие-то люди в желтых балахонах. Один из них выронил кривой нож.
— Он.., он.., он воскрес из мертвых! — вскрикнул чей-то знакомый голос. «Голос Анлодды!» — И он предварит вас в Гал… Галилее.
А потом она упала, словно мертвая.
Один из мужчин в желтом балахоне указе на Корса Канта и проговорил испуганно и подобострастно:
— Это Аттис, мальчик-бог, он восстал из своей водяной гробницы!
Ланселот наконец обрел дар речи.
— Слава Богу! — воскликнул он. — Ты жив!
Глава 23
Марк Бланделл, шагая вместе с другими воинами к берегу, пытался разложить по полочкам все, что успело произойти с ним после его перемещения в артуровские времена.
Во-первых: сколько бед он успел натворить в лице Медраута, появившись на поле боя подобно вдребезги пьяному тореадору?
«Может быть, не так уж много, — решил Марк. — Я бы не оказался в теле Медраута, не будь между нами довольно много общего». Как ни прискорбно, Медраут запросто мог точно так же растеряться в первом в его жизни настоящем бою, даже если бы в него не вселилось сознание Марка. Марк потерял самообладание в критический момент, утратил решимость, способность проявить инициативу — но именно этого, оказывается, все и ждали от Медраута, и такое поведение юноши ни для кого не явилось неожиданностью, Во-вторых: как исправить положение? Самое лучшее — так решил Марк — найти какого-нибудь доброжелателя, покровителя. Кого-нибудь, кто согласился бы обучать его и простил бы ему прежние промахи. Этот потенциальный покровитель должен был обладать достаточно высоким положением, дабы часть этого положения досталась Марку, и тогда его перестали бы так презирать.
Выбор представлялся Бланделлу очевидным. Оставалось только привлечь к себе каким-то образом внимание Меровия. В этом смысле у Марка перед Медраутом имелось неоспоримое преимущество — лично для себя ему ровным счетом ничего не требовалось. Это была игра, пусть и серьезная (для Питера, кем бы он ни был в этом мире), а Марк не был эгоистом и стяжателем. Поэтому он решил предпринять ход наудачу — такой, какой Медрауту не был свойственен. Но деваться было некуда.
Марк прибавил шага, догнал вооруженную свиту Меровия. По отрывочным высказываниям воинов, Бланделл успел установить, что Меровий — король далекой страны, называемой то Сикамбрией, то Лангедоком, а может быть, он вождь племени лангедоков. Как бы то ни было — король.
— Гм-м-м.., господа, — начал Марк не слишком уверенно. На его обращение телохранители Меровия среагировали далеко не сразу. Один из них, пониже ростом, вдруг все же чуть повернул к нему голову. — Господа, прошу вас, позвольте мне перемолвиться словечком с его величеством, королем Меровием. Это очень важно!
Двое сикамбрийцев (или двое лангедокцев) пошептались между собой. Затем один из них подошел к Меровию и что-то шепнул ему. Король согласно склонил голову и жестом подозвал Марка к себе.
Марк шагнул к королю, и внезапно обнаружил, что у него все-таки есть своя корысть в этом деле — но какая, этого он почему-то сам не понимал. Во рту у него пересохло, мысли заметались. Все слова, которые он так старательно подобрал заранее, куда-то выветрились.
— Государь, я.., я молю.., молю о… — Увы, все-таки начал с просьбы. Марк во все глаза смотрел на монарха, а Меровий — на него. Марк тут же почувствовал, как холодная десница сжала его душу, а еще ему показалось, что щеки его остудил прохладный ветерок, а сердце согрела любовь. Он больше не был неуклюжим, робким мальчиком — этаким маленьким лордом Фаунтлероем. Он был избранным, особо любимым чадом, понимавшим, что Меровий не осудит его, если он уронит мячик или еще как-нибудь опростоволосится.