Страница 40 из 681
– Завтра мы с боевыми почестями похороним нашего друга. В таких случаях говорят: отдать последний долг. Это тоже неправильно. Пока живет и летает тот подлец, который коварно убил его, мы в неоплатном долгу. Месть! Вот наш священный и последний долг перед Владимиром Волковым. Кто возьмется отыскать и покарать убийцу?
– Я прошу доверить эту честь мне и Николаеву, – говорю я.
– А справитесь? Этого “Нибелунга” поймать непросто, а одолеть тем более.
– Насчет того, как поймать, у Сергея уже есть соображения. Ну а одолеть… Одолеем. Опять же Волков сам с нами будет, как вы сказали.
– Что, командир? Я думаю, они справятся, – говорит Федоров. – Завтра утром доложите нам свои соображения, а пока выпьем за месть!
Выпив, я беру гитару.
– Всю войну под завязку я все к дому тянулся, но хотя горячился, воевал делово…
Все внимательно слушают, глядя на меня, а я пою песню, как реквием по павшему товарищу:
– Он был проще, добрее, ну а мне повезло…
Он кричал напоследок, в самолете сгорая:
“Ты живи! Ты дотянешь!” –
Доносилось сквозь гул.
Мы летали под богом, возле самого рая.
Он поднялся чуть выше и сел там,
ну а я до земли дотянул…
Суровые лица летчиков слабо освещены коптилками. Их блики мерцают на глазах, заблестевших почти у всех. А я продолжаю:
– Я кругом и навечно виноват перед теми,
с кем сегодня встречаться я почел бы за честь…
Рустам Мараджабов не выдерживает и роняет голову на стол, а я завершаю реквием:
– Ктото скупо и четко
отсчитал нам часы
нашей жизни короткой,
как бетон полосы.
И на ней кто разбился,
кто взлетел навсегда.
Ну а я приземлился,
вот какая беда.
Звучит и затихает последний аккорд, но еще долго в землянке стоит тишина.
Снова трогаю струны:
– Как призывный набат прозвучали в ночи тяжело шаги…
Тревожные аккорды и горячие слова заставляют всех встрепенуться.
– Только вот в этих скачках теряем мы лучших товарищей, на скаку не заметив, что рядом товарищей нет!
Я вижу, как у Сергея сжимаются кулаки, как у Ольги текут по щекам слезы, и продолжаю:
– И когда отгрохочет, когда отгорит и отплачется,
и когда наши кони устанут под нами скакать,
и когда наши девочки сменят шинели на платьица,
не забыть бы тогда, не простить бы и не потерять!
Этой песнейклятвой заканчивается наша тризна. Мы выпиваем еще по одной и идем проводить Ольгу с Гучкиным.
– Не казни себя, – успокаиваю я Ольгу. – Всему есть предел, вашим возможностям – тоже.
– Все равно, Андрей, я чувствую себя виноватой.
– Не говори глупостей, Оля. Никто тебя не винит. Это война. На войне бывает всякое, только чудес не бывает.
Волкова мы хороним на краю аэродрома. Старшина Шмелев откудато привез обломок мраморной плиты. На плите Мидодашвили вырубил надпись, а над плитой мы установили трехлопастной винт от “Яка”.
Отгремел залп прощального салюта, мы снова приступаем к боевой работе, но уже без Володи Волкова.
Глава 16
Look here, upon this picture, and on this;
The counterfeit presentment of two brothers.
W. Shakespeare
Взгляни на медальоны, тот и тот;
Искусное подобие двух братьев.
В. Шекспир (англ.).
Возвращаясь с заданий, мы с Сергеем всякий раз, еще над линией фронта, отделяемся от эскадрильи и издалека, разных сторон заходим к аэродрому над проклятыми балками. Но дни идут, а двадцать второй “Нибелунг”, сделав свое черное дело, больше не появляется. Но мы упорно, из полета в полет, повторяем свой маневр.
– Не может быть, чтобы он отказался от этой уловки и не применил ее еще раз, коль скоро она принесла ему успех, – убежденно говорит Сергей. – Рано или поздно он появится.
– Лучше бы рано, – говорю я, – а то как бы не пришлось нам оставить и этот аэродром.
На земле немцы медленно, истекая кровью, неся огромные потери, взламывают один наш оборонительный рубеж за другим. И хотя уже ясно, что они выдыхаются, но их численное преимущество, особенно в танках, дает о себе знать.
Линия фронта хоть и медленно, но неотвратимо приближается к нам.
Сентябрь кончился, идет уже октябрь. Втянувшись в круговерть войны, я совсем забываю, для чего я здесь. Голос, прозвучавший в моем сознании на рассвете 7 октября, был как гром из осенней тучи.
– Андрэй! Вы слышите меня?
Я ошеломлен и отвечаю не сразу:
– Да, слышу.
– То, о чем мы с вами говорили пять месяцев назад в Москве, произойдет 11го числа, то есть через четыре дня. Вы готовы?
– Да.
– Желаю вам удачи. От вас зависят судьбы многих тысяч людей и исход войны. Помните об этом!
– Я помню. Постараюсь сделать все, что смогу.
– Я верю в вас, вы справитесь. Еще раз желаю удачи.
Вот оно, то, ради чего я здесь. Через четыре дня мне предстоит сразиться одному с десятком “мессеров”. Чем это кончится для меня, бог весть. Хотя Голос и говорил, что мне ничего не грозит, но в это слабо верится. Десять “мессеров” не десять куропаток. Это десять мощных истребителей, десять опытных вояк и десять пушек. Ладно, если так настраиваться, то лучше за дело не браться. Назвался груздем… Двум смертям не бывать!
Иду в штабную землянку, взглянуть на карту фронта. Он вытянулся напряженной дугой от Кирова через Рославль, Мстиславль, Горки, Дубровно, Лиозно и Демидов. За последние два дня немцы не продвинулись ни на шаг. Ктото уже считает, что это окончательно. Я тоже начал было так думать, но теперь мне становится все ясно. Они не выдохлись. Они ждут, когда Гудериан развернет свою танковую группу и ударит по нашим тылам отсекающим ударом с юга. Тогда они перейдут в наступление, Смоленск падет, и путь на Москву будет открыт. Огромные массы наших войск, сосредоточенные под Смоленском, а это четыре армии, окажутся в котле.
Значит, теперь судьба этих армий зависит от того, сумею ли я через четыре дня удержать возле себя десяток “мессеров” настолько, чтобы они уже не смогли догнать моего напарника и он передал сведения о расположении танковой группы Гудериана. Надо суметь! С таким настроем я вылетаю на задание во главе теперь уже своей эскадрильи.
На обратном пути мы с Сергеем, как обычно, отстаем, набираем высоту и расходимся. Он идет к западной балке, я – к юговосточной. До боли в глазах всматриваюсь в извилистую линию, боясь пропустить чтолибо. Чтото сверкнуло или у меня уже в глазах мельтешит? Набирая скорость, пикирую к балке, туда, где мне почудился блеск. Так и есть! Вдоль балки, повторяя все ее прихотливые изгибы, стремительно движутся две характерные тени. Их выдал случайный луч солнца, проникший в темную балку и бликанувший на фонаре.
– Сергей! Срочно ко мне! Я вижу их!
– Понял, иду!
На земле мы с Сергеем уже не один раз обговорили во всех подробностях, как будем действовать в этих случаях. Немецкие летчики сейчас не видят меня. Их внимание целиком поглощено пилотированием в сложнейших условиях.
Иду к аэродрому, туда, где на выходе из балки они сделают “горку”, чтобы атаковать у самой земли последнюю нашу пару. Вот на этойто “горке” они нам и подставятся. Я не смотрю, где Сергей. Знаю, он идет сюда, форсируя мотор, и выйдет к точке встречи в нужное время. Все это уже рассчитано и отработано. Вот последняя наша пара заходит на посадку, и из балки стремительно взмывают два “мессера”. Так кобры поднимают над землей свои головы для смертельного броска. Но ведущий “мессер” уже у меня в прицеле. Справа проносятся трассы, и ведомый “мессер” вспыхивает. Это Сергей! А ведущий вдруг резко уходит влево и круто идет вверх. Моя трасса прошивает пустоту. Как он успел меня засечь? Воистину истребитель от бога.