Страница 25 из 681
– Как же ты пришла? Ведь у вас операции до утра.
– Вчера раненых было очень мало, мы к девяти часам управились.
Я вспоминаю, что вчера с “пятачка” пришли только три самолета с ранеными.
– А когда у тебя следующий полет?
Я не успеваю ответить. Слышен голос Сергея, который идет от своей машины. Его буквально качает.
– Ну, Андрюха, считай, что мы сегодня заново родились. Я уже, грешным делом, думал: все, Сережа, отлетался. Одна мысля только и была – от тебя не оторваться. Поодиночке они бы нас быстро сделали. Хорошо, что Волков подоспел, а то…
Он замолкает, трясет головой, словно отгоняя наваждение, протирает глаза.
– Олька! Здесь! Вот здорово!
– Ой, ребятки, как я рада, что вижу вас обоих целыми и невредимыми! Я тут извелась вся. Когда вы появились и начали садиться, у меня сердце замерло: а вдруг именно вы и не вернулись. Хорошо Иван успокоил, говорит: “Ну, слава богу, все!”
– О, у нас гости! – говорит Волков, подходя к нам вместе со всей эскадрильей. – Разрешите представиться, Ольга Ивановна, капитан Волков Владимир Геннадьевич. Честь имею!
Волков щелкает каблуками, как заправский гвардейский офицер.
– Позвольте узнать, надолго ли к нам? Смею надеяться, что до вечера прогостите. Очень хочу послушать, когда у Андрея голос наконец прорежется. Можете себе представить, с начала войны мы его не слышали. Раненым на днях давал концерт, а нам – ни одного куплета.
– Это когда ты у раненых был? – спрашивает Ольга.
– Позавчера, к Алексею Климову ходили. Ты оперировала, мы не стали тебя отвлекать.
– А, к Климову. Его сегодня уже эвакуировали.
Мы с Сергеем переглядываемся. Похоже, что догадка о грядущем отступлении – верная.
– Так всетаки надолго тебя отпустили?
– Да хоть на весь день. Если раненых привезут, за мной пришлют.
– А как ты не побоялась идти одна? Мало ли чего.
Ольга хлопает себя по кобуре.
– А это на что?
– Да ты стрелятьто из него умеешь ли? – спрашивает Сергей.
– Папка учил.
– Ну, тогда я молчу. Хотя это не твое оружие. Твое оружие – скальпель.
– Ладно, – прерывает нас Волков, – давайте быстренько проведем разбор полетов, и я пойду докладывать. Начнем с командиров звеньев. Кто что видел? Валяй, Андрей, первым.
Выясняется, что мы сбили три “Хейнкеля” и пять “Мессершмитов”, из них Сергей – двух.
– Ну, Николаев, тебе вечером – двойная норма! Теперь наши промахи. Зря я вас разделил, да и сами вы еще раз разделились. От этих “Хейнкелей” на скорости не уйти. А вот вертикальный маневр у них слабее. Следующий раз уведем их вниз и оторвемся на вертикаль. А если драться на одной высоте, виражи покруче. Они изза своей скорости радиус поворота в два раза больше имеют. Теперь… Лезут в лоб на пушечные двухмоторные “мессеры” только самоубийцы. Ты понял, Злобин?
– Другого выхода не было…
– Ты его не искал! Скажешь, времени на раздумья не оставалось? Да ты сам его себе не оставил! И не спорь! Ктокто, а ты должен воевать грамотнее. Хороша была бы картина: Ольга Ивановна стоит на пустой стоянке, а Владимир Геннадьевич ей объясняет: извиняйте, не убереглис… Ладно, сделайте выводы, а я – в штаб.
От той картины, что нарисовал Волков, мне становится не по себе. Ольга понимает мое состояние и пытается меня отвлечь.
– Андрей, можно мне твой самолет посмотреть?
– Да ты на него уже полчаса смотришь.
– Я имею в виду поближе.
– Пожалуйста.
Ольга обходит вокруг “Яка”.
– Красивый он у тебя. Изящный.
Она гладит машину по остывающему капоту и плоскостям.
– А дырки зачем? – показывает она на пробоины.
– Это для вентиляции, – с самым серьезным видом отвечает Иван, который в это время заправляет в магазин ленту со снарядами. – Хотите, Ольга Ивановна, в кабине посидеть? Вы на старшего лейтенанта не оглядывайтесь. Это в воздухе машина его, а на земле – моя. Давайте руку.
Ольга забирается на плоскость и считает звездочки.
– Ого! А это что за корона?
– Это – “Нибелунг”, эсэсовский ас. Я ему сейчас, за сегодняшний, еще одну звездочку нарисую.
Иван устраивает Ольгу в кабине и закрывает фонарь.
– Вань, ты дырки успеешь залатать?
– Не так уж их и много, командор. На час работы. Здесьто я залатаю, только ты их в других местах не получай.
– Накаркаешь – башку сорву. А то, может, помочь дырки латать?
Иван кивает в сторону Ольги и бормочет вполголоса какието непристойности про мои извращения. Он открывает фонарь и помогает Ольге выбраться из кабины и спуститься на землю.
– Здорово! – говорит она. – Все на месте, все под руками, как у нас в операционной.
– Да ты хоть чтото там поняла?
– Андрюша, ты забываешь, что я – дочь летчика. Только я на твоем самолете все равно бы не полетела.
– Почему?
– Страшно. Он такой маленький, тоненький, его любая пуля насквозь пробьет. Мотор такой большой и ревет так громко, трясется, наверное, чуть ли не у тебя на коленях. Ну, и сидеть слишком жестко.
Я смеюсь.
– Так мы же на парашютах сидим.
– А! А я думала, прямо так. За два часа мозоли кровавые на заднице заработаешь.
Из штаба возвращается Волков.
– Готовность к четырнадцати часам. Будем сопровождать “пешек”. Баранову и Мидодашвили через час вылет на разведку.
Оля спрашивает меня тихонько:
– Это что значит?
– Это значит, что до половины второго я свободен.
– Пойдем. Я тут, когда сюда шла, хорошее место разведала.
Место оказалось лесной поляной в двухстах метрах от стоянок. На краю поляны стоит копна сена, а в лесу ласково журчит ручей…
Мы лежим на мягком сене, глядя в голубое небо с редкими облаками. Стрекочут кузнечики, щебечут птицы и журчит ручей. Можно подумать, что нет никакой войны и лежит в копне сена беззаботная влюбленная парочка, вполне довольная жизнью.
Только резкий запах авиационного бензина, которым благоухает мой комбинезон, иногда прорывается сквозь аромат сена и напоминает о суровой действительности.
Но Оля не замечает этого или не обращает внимания. Она смотрит в небо, и мысли ее гдето далекодалеко. Внезапно с северозапада доносится гул авиационных моторов. Оля вздрагивает и напрягается.
– Это наши, – успокаиваю я и прислушиваюсь. – “Колышки” на работу пошли.
И точно, через пару минут низко над нами проходят три девятки штурмовиков. Оля провожает их странным взглядом затравленного зверька.
– А почему – “колышки”? – спрашивает она.
– Это штурмовики “Ил2” из дивизии, которой командует Иван Тимофеевич.
– Он тоже здесь?
– Немного подальше, в Гродзянке.
Оля замолкает, а я, вспомнив ее испуг при звуке моторов, спрашиваю:
– Досталось вам при отступлении?
Оля прячет лицо на моей груди и разражается плачем. Немного успокоившись, она рассказывает:
–Я не представляла, что это может быть так страшно, когда над головой постоянно гудят самолеты. Чужие самолеты, с крестами на крыльях. Весь день бомбы, пули, снаряды… Мы едем, а они гоняются за каждой машиной. Вся дорога до Бобруйска – это сплошной гул моторов, вой бомб и свист пуль. Вдоль дороги – сгоревшие машины и убитые, много убитых. Хоронить некому и некогда. Прыгаешь в кювет и падаешь на мертвое тело. Я всю дорогу тряслась и ревела как маленькая. Успокаивалась только со скальпелем в руке, у операционного стола.
А однажды я и у стола не могла успокоиться. В этот день мы увидели наш самолет. Это был такой же точно, как твой. Я еще в Москве его запомнила. Только у него не было молний и головы лося. Но я не знала, что у вас такие рисунки, и мне показалось, что это именно ты прилетел ко мне на помощь, и обрадовалась. Даже закричала: “Дай им, Андрей! Дай как следует!” И он дал. Но он был один, а их – пять. Одного он сбил, другого поджег, и тот улетел. Но остальные трое буквально растерзали его. Он упал в ста метрах от дороги. Мы не могли даже подойти к нему, так жарко он горел…
Оля прерывает рассказ и осыпает меня поцелуями, приговаривая сквозь слезы: